Стоило дверям распахнуться, как спасатели оперативно высадили нас и передали в руки дежуривших сотрудников экстренных служб и персонала Красного Креста. Мне потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, где мы находимся, и тут до меня дошло: это была парковка старшей школы Такер-Пойнт. Ярдах в двадцати от вертолёта сгрудились несколько машин Красного Креста, на одной из которых красовалась надпись «Помощь при стихийных бедствиях». Школу Такер-Пойнт всегда использовали как убежище во время ураганов, так что логично, что её приспособили и под это дерьмо. В голове промелькнула смутная и совершенно неуместная мысль о том, как теперь киношники будут проводить свои съёмки, когда здесь развернули лагерь для пострадавших, которые наверняка будут путаться у них под ногами. Но затем я решила, что школа, без сомнения, достаточно огромная, чтобы вместить всех, да и у меня самой точно были дела поважнее, о которых стоило переживать. Вот только забивать себе голову этими «важными вещами» мне сейчас на хрен не хотелось. По крайней мере, не прямо сейчас.

Я продолжала удерживать одеяло вокруг талии, а второй рукой обнимала отца за плечи. Я потребовала, чтобы кто-нибудь немедленно осмотрел его голову, и огрызнулась, что сама я в полном порядке. Никто, кажется, не обиделся; я смутно понимала, что со стороны, походу, выгляжу как человек с дикими, круглыми от шока глазами.

Задав несколько прямых вопросов, мне удалось выяснить, что ранним утром инженеры попытались частично открыть шлюзы плотины, чтобы аккуратно сбросить излишки разлившейся реки Кригер в Коул-Байю и, в конечном итоге, увести воду в болота. Всё прошло бы шикарно и гладко, а уровень воды поднялся бы от силы на метр-другой, если бы буквально через несколько минут после открытия первого отсека вся эта древняя конструкция не развалилась к ебеням. Огромным сокрушительным потоком практически вся паводковая вода из реки Кригер хлынула прямиком в Коул-Байю. Инженерный корпус сухопутных войск США уже вовсю вкалывал на месте, хотя все дружно сходились во мнении, что на данном этапе ловить особо нечего — оставалось только ждать, пока уровень реки не опустится ниже критической отметки.

Я крутилась возле отца, пока медик осматривал его затылок, и краем уха слушала, как один из спасателей вполголоса рассказывал, что наводнение начисто слизнуло небольшой трейлерный парк. Я знала это местечко — скопище из шести-семи жилых прицепов, где обитали практически одни старики. Я понимала, что без жертв там наверняка не обошлось, но точных цифр пока никто не знал. Единственным условным плюсом во всём этом дерьме было то, что основной удар стихии пришёлся на нашу сторону дороги, поскольку протока текла как раз за нашими участками. А это значило, что, если не считать этот злосчастный трейлерный парк, пострадало от силы десятка полтора домов. Более того, добрая половина из них были обычными рыбацкими хижинами, в которых среди недели никто особо не жил.

— Швы не нужны, — обратился медик к моему отцу, и я резко переключила всё внимание на них. — Но у вас, скорее всего, лёгкое сотрясение мозга, — добавил он.

— Ни в какую сраную больницу я не поеду, — рявкнул отец ещё до того, как медик успел озвучить это предложение.

Молодой парень вскинул на меня глаза. Я лишь едва заметно пожала плечами и качнула головой, давая понять, что спорить с этим упёртым козлом — дохлый номер.

— Ладно, — сдался врач. — Но постарайтесь по максимуму соблюдать покой. И если начнётся головокружение, заболит голова или поплывёт в глазах, немедленно скажите кому-нибудь из волонтёров.

Отец пробурчал что-то похожее на «Ладно», и на этом медик переключился на малолетнего воришку инструментов. Пацан выглядел как напуганный кролик, испуганно прижимая левую руку к груди.

Впервые за целую неделю солнце наконец-то пробило поредевшие тучи, когда другой волонтёр мягко взял нас под руки и повёл к входу в спортзал.

Что ж, походу, денёк для конца света выдался просто чертовски прекрасный.

Глава 18

Глава 18

Казалось какой-то дикостью, что на часах было всего десять утра. Всё, чем мы владели, исчезло. Не осталось ни хрена, кроме той одежды, что была на нас надета, да и от моей-то мало что уцелело. Куртку разорвало в клочья, а на спине рубашки красовалась дыра размером с добрый древесный сук. К счастью, на мне всё ещё были штаны-карго с двумя драгоценными бутылками мозгового смузи в карманах.

Ну неужели требуется всего пара часов, чтобы помножить на ноль всё имущество и воспоминания, накопленные за целую жизнь?

И что, блядь, нам теперь делать?

Мне безумно хотелось расклеиться, дать себе волю и прочувствовать весь масштаб нашей утраты, утонуть и побарахтаться в этом горе, злости и тотальной несправедливости происходящего. Но я сдержалась. Мне нужно было думать об отце. Нужно было позвонить на работу и начать соображать, какие шаги предпринимать дальше. Найти место, где мы будем жить, пока не отстроимся заново. Или что мы там, сука, вообще собирались делать.

«Может, в этом и заключается пресловутая зрелость», — размышляла я, пребывая в каком-то странном онемевшем тумане, пока копалась в куче наспех пожертвованных вещей в поисках шмоток, которые можно было бы нацепить вместо одеяла. Может быть, быть «взрослым» — это не просто ходить на работу, заводить семью, покупать дом и платить налоги. Может, это про то, чтобы засунуть собственные эмоции и потребности глубоко в задницу до тех пор, пока не позаботишься о людях, которые тебе доверяют.

Зрелость — полный отстой.