Я заставила себя сосредоточиться на плюсах. Самым главным, конечно, было то, что мы с отцом выжили и с нами всё в порядке. И у меня всё ещё есть работа. Это чертовски здорово. По крайней мере, я пиздец как на это надеялась. Мне верилось с трудом, что меня уволят за прогул в тот самый день, когда мой дом смыло наводнением. Даже Аллен не был настолько конченым мудаком.

Хотя делать на это ставки я бы не стала.

Кроме того, у меня имелись все основания полагать, что морозильник, забитый моей заначкой мозгов, в целости и сохранности стоит в арендованном боксе. Это на другом конце города, так что прорыв плотины его никак не затронул. Ладно, итак, мои активы на текущий момент: Жизнь, Папа, Работа и Мозги. Ах да, и тысяча двести промокших баксов.

Ещё вчера в этом списке был бы Маркус. Чёрт дери. Глубоко вздохнув, я отогнала прочь боль, которая снова попыталась подняться в груди.

Хриплый звук слева резко оборвал мои размышления. Я замерла, прислушиваясь. Тяжёлое, натужное дыхание. Мысленно поблагодарив судьбу за то, что скамейка утопала в тени, и за то, что по чистой случайности я выбрала тёмную одежду, я заставила себя не шевелиться. Я знала этот звук — так хрипеть могло только разрушающееся легкое, в котором скапливалась жидкость. Это был зомби — и, походу, очень голодный.

Мой пульс странно споткнулся, когда из-за угла спортзала показался силуэт и, прихрамывая, побрёл прочь от меня вдоль забора тренировочного поля. И это был не просто какой-то левый мертвяк. Это был Филипп.

Этот ублюдок явно страдал и загибался от голода. Сначала меня захлестнуло самодовольное удовлетворение, даже с примесью злорадства, но мгновение спустя оно уступило место острому чувству тревоги: Филипп споткнулся и чуть не растянулся на земле. Я рефлекторно вытянула руку, словно могла дотянуться до него и поддержать.

Блядь. Опять началось. Тот самый материнский инстинкт, который мой паразит включил в свой полный пакет услуг. Однако на этот раз я хотя бы чётко его осознавала. Если бы я не почувствовала эту неуместную жалость к Филиппу во время того лютого пиздеца у лодочного причала, я бы, наверное, даже не задумалась и списала всё на обычное человеческое сострадание. Но обе эти точки зрения сейчас жили во мне вовсю и были моей настоящей частью. Я ненавидела Филиппа, он пугал меня до усрачки, но от вида его мучений у меня всё равно выворачивало кишки.

Может, именно поэтому Маркус всегда так душил меня своей гиперопекой? Потому что он мой зомби-папаша? И если так, то осознавал ли он вообще, что это паразит им манипулирует? Вот уж действительно серьёзная пища для размышлений. Хотя сейчас это уже не имело никакого значения.

Но прямо сейчас мне хотелось — нет, мне было жизненно необходимо — узнать, какого хера Филипп здесь вынюхивает. Максимально бесшумно я поднялась и пошла за ним, держась на таком расстоянии, чтобы он меня не услышал. Я была почти уверена, что он меня не учует: в его состоянии дикого голода он был настроен исключительно на волну съедобных свежих мозгов и вряд ли мог заметить хоть что-то сквозь вонь собственного разложения.

Он ковылял вдоль забора, а затем юркнул между двумя хозяйственными постройками, чтобы срезать путь через пустырь и выйти на тёмную жилую улицу. Я переждала на краю пустыря, уверенная, что он вот-вот оглянется и спалит меня, но он был полностью зациклен на своей цели, так что мне удалось проследовать за ним без приключений.

Я чуть не потеряла его из виду, когда он резко свернул с тротуара. Он направился в заросший сорняками двор заброшенного одноэтажного дома в акадийском стиле, который по уровню крипоты превосходил школьный спортзал примерно в тысячу раз. Я вжалась в тень дерева и принялась наблюдать, как он извлёк из куртки бумажный пакет, подошёл к краю крыльца, присел на корточки и… какого хера он творил? Он стоял ко мне спиной, так что мне оставалось только ждать и гадать, что за чертовщина там происходит. До моих ушей донеслось пара негромких щелчков, а затем жуткий приглушённый звук, похожий на всхлип или стон, и тихое шуршание бумажного пакета.

Примерно через минуту он поднялся. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, пока он обводил взглядом территорию, а лицо перекосилось от… отчаяния? Пакета в руках у него больше не было. Сунул обратно в куртку? Оставил под крыльцом? Я замерла, наблюдая и едва смея делать вдох. Он выпрямился, вернулся на тротуар и зашагал обратно к пустырю, хрипя ещё тяжелее и громче.

На другой стороне улицы он притормозил. Его заметно трясло, а голову дёргало в сторону — точно так же, как во время нападения у лодочного причала. Я смотрела, как он, походу, борется с нерешительностью, но в конце концов он повернул направо и, почти шатаясь, побрёл дальше по улице.