Когда ссылка была защищена, он загрузил на зонд человеческое доказательство теоремы Геделя.

Доказательство приняло вид нитки оранжевых бусин на светящемся проводе; бусины ударились о зонд-мишень и с грохотом упали на снеговика. Наконец они приняли кубическую конфигурацию: аккуратную и четкую, хотя и незначительную по сравнению с богатством и изобилием других форм внутри снеговика.

Удары данных Снежинки проникли в человеческое доказательство, копируя, интегрируя - но ничего не меняя.

Капур открыл линию связи с Мэйсом на яхте. - Не понимаю, - сказал он. - Почему они не оценивают, не интерпретируют наше доказательство?

- Вы удивлены? Возможно, снеговики не заинтересованы в интерпретации и оценке.

- Что вы имеете в виду?

- Неполнота Геделя, помните? Независимо от того, сколько вы извлекаете из совокупности данных, всегда найдутся утверждения, которые вы не смогли бы вывести. Всегда есть что-то еще, что нужно сохранить.

- ...Ах. И Гедель стоит в основе их древней, измученной миром философии.

Мэйс коротко рассмеялся. - Думаю, вы догадываетесь, полицейский. Зная ограниченность дедукции, снеговики решили, что записывать события - и только записывать - высшее призвание в жизни. И это все, что они хотят делать. Они разобрали свой мир на части, перестроили его как чудовищную систему хранения данных... использовали все имеющиеся в их распоряжении материалы, чтобы заморозить столько данных, сколько смогли. Они ничего не сделают с нашими доказательствами; тринадцать миллиардов лет они просто наблюдали, как разворачивается время...

- Снова ваша поэтическая жилка, Мэйс.

- Ваша ассимиляция, должно быть, провалилась, - прямо сказал Мэйс.

Капур вздохнул. - Почему?

- Подумайте об этом. У снеговиков нет мотивации, с которой мы могли бы связаться. Наши действия для них ничего не будут значить - мы, почти по определению в рамках их геделевской философии, бессмысленно танцуем перед ними. Даже их собственное уничтожение было бы не более чем событием, заключительным актом, который нужно сохранить и отметить.

- Это не может быть всем, Мэйс. Должно быть больше. Каждый вид хочет расти, развиваться, - размышлял Капур. - Даже если все, чего они хотели, - это увеличить объем хранилища данных...

- Возвращайтесь, Капур. Все кончено. Я вызову сплайн.

- Нет. - Капур закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в голосе. - У меня еще есть время.

С медленной наглостью Мэйс сказал: - Это ваша миссия, полицейский.

Не возвращаясь на яхту, Капур попросил Мэйса загрузить больше наборов данных о людях и высказываний; и он быстро научился вводить новый материал - свои собственные размышления и чувства - в свои глазные хранилища.

Это заняло большую часть дня.

Капур ненадолго задремал, окутанный луговыми ароматами своего холодного скафандра.

Когда он снова повернулся к Снежинке, у него оставалось шесть часов.

Снеговик не изменился. Человеческое доказательство теоремы Геделя оставалось заключенным в его абстракции живота, холодном, примитивном комке.

Капур начал загружать данные в зонды: все больше и больше, так быстро, как только мог. Прежде всего математику. Он нашел данные о древнем неудачном эксперименте, форме жизни, основанной на теореме о неполноте, странной катастрофе, которая привела к разрушению спутника, гибели людей...

Затем, по наитию, музыка - он наблюдал, как древние композиции превращаются в завесу голубого льда внутри снеговика.

История человечества. Он рассказал снеговику о ксили, огромных и непримиримых врагах человечества; и о том, как человечество стремилось мобилизовать ресурсы Галактики в своей войне.

Он рассказал этому снеговику, что люди на борту корабля-сплайна планировали сделать со Снежинкой.

Он рассказал о своих собственных страхах, сомнениях - о своем благоговении перед Снежинкой, под которой Галактика казалась облаком; о своей почти суеверной реакции на теорему Геделя, о своем страхе неудачи и своих мелочных отношениях с Мэйсом.

Этот снеговик был как зеркало, - говорила ему одна часть его сознания, - или как программа виртуального психоанализа. Там не было никого, кто мог бы ответить, теперь он знал это, но все равно рассказал все.

Он рассказал снеговику о его собственной, весьма незначительной квалификации для этой миссии по ассимиляции. Что он был полицейским; что он специализировался на раскрытии жестоких, порочных, самых причудливых преступлений. Его работа состояла в том, чтобы работать на местах преступлений, пытаясь увидеть разгромленное имущество, кости и разбросанную плоть глазами преступника.

Капур был достаточно квалифицирован, чтобы понять мотивацию снеговиков, после двадцати пяти лет попыток разгадать умы инопланетян, принадлежащих к его собственному виду.

Все это отозвалось дрожью в сердце снеговика, без комментариев или реакции, без похвалы или отвращения.

Капуру стало стыдно за потраченное время. Он замолчал, подбоченившись, перед пастью Снежинки.