Капур провел несколько своих драгоценных часов в неподвижном состоянии, его термоскафандр был едва теплее древнего окружающего эха Большого взрыва. Он чувствовал себя старым, неадекватным. Ассимиляция - бескровная ассимиляция - зависела от психологии, от определения целей. Целью человечества было подняться, вырасти и, в конечном счете, противостоять ксили. Если бы Капур смог определить цели снеговиков, то эти цели можно было бы использовать для достижения человеческих целей. Если нет, то снеговики, эти существа, не имели никакой ценности.

Но как мог Капур, каким бы неопытным он ни был, прикоснуться к мечтам древних индивидуумов, застывших в этой информационной скульптуре?

Он утешал себя мыслью, что неудача не будет позором, что он без ущерба для своей совести сможет вернуться к своему дому, к своей работе.

Капур не обсуждал открыто свои чувства с Мэйсом; но по мере того, как уходило время, проведенное им в затхлой клетке яхты, он ощущал нарастающее триумфальное настроение Мэйса. Капур пришел к выводу, что флотский был умен и бесконечно очарован своим окружением; но он явно чувствовал, что ассимиляция была глупой затеей, подачкой либеральным инстинктам до того, как отдать инициативу флоту.

Вероятно, он был прав, подумал Капур.

Это было слабое злорадство Мэйса, а также чувство возмущения по поводу ущерба, который гравитационная волна сплайна, разрушающая планеты, нанесет Снежинке, что побудило его продолжать попытки до конца своих дней. Он решил, что может потерпеть неудачу, но не в присутствии Мэйса.

У него появилась новая идея.

- Скажите мне вот что, - сказал он Мэйсу. - Сколько данных характеризует человека?

Мэйс открыл рот, снова закрыл его.

Капур вежливо настаивал: - Если бы мои мысли каким-то образом записывались днем и ночью на протяжении всей моей жизни - сколько битов потребовалось бы, чтобы это зафиксировать?

Мэйс улыбнулся и закрыл глаза. - Хорошо, полицейский, давайте поиграем в игры. Вы генерируете, скажем, сто тысяч отдельных мыслей в день. Каждая концепция - это сколько, сотня битов?

- Дадим вам пятьдесят лет активной взрослой жизни, между юностью и наступлением старости. Это дает, э-э, два умноженное на десять в степени одиннадцать битов в целом. - Мэйс поджал губы, открыл глаза и бегло изучил Капура. - Интересно. Таким образом, в Снежинке имеется эквивалент чего-то вроде десяти в степени сорок девять человеческих особей...

Капур кивнул. - Изолируйте одну из них с помощью ваших датчиков. Вы можете это сделать? Выделите островок битов. Я не хочу знать, что происходит внутри него; расположите его так, чтобы я воспринимал только входы и выходы.

Мейс потер подбородок. - Вы хотите поговорить со снеговиком?

- Не издевайтесь надо мной, - терпеливо сказал Капур.

- О чем вы будете говорить?

Капур, нащупывая дорогу, быстро сообразил. - О теореме Геделя.

Мэйс наклонился вперед, готовый разразиться презрением, но затем заколебался. - Ну, а почему бы и нет? - сказал он наконец. - Вы могли бы дать этому человеческое доказательство теоремы. Это могло бы быть довольно интересно.

Капур подождал, но смеха Мэйса не последовало. - Вы должны помочь мне понять вас, Мэйс. Вы серьезно?

- Уверен... Я закодирую доказательство в форме, совместимой с их шаблонами хранения, скину его вам в глаза, и вы сможете загрузить его в датчики, когда мы снова отправимся туда.

- Нет. - Капур поднял руку. - Я хочу, чтобы вы отпустили меня одного.

Глаза Мэйса сверкнули, стальные шарики врезались в плоть его живого, веселого лица. - Почему?

Капур выдержал его взгляд. - Потому что вы ждете, что я потерплю неудачу. Мне это не нужно; я не считаю это какой-то игрой или соревнованием между нами. Я не хочу, чтобы вы были рядом со мной.

Мэйс неуверенно рассмеялся. Затем, когда он осознал серьезность Капура, на его широком лице появилось выражение недоумения и обиды. Капур понял, что это, возможно, первый раз, когда какое-либо человеческое существо каким-либо образом отвергло Мэйса. Он искал на лице Мэйса раскаяние, стыд; но нашел только уязвленную гордость.

- Делайте, что хотите, - сказал наконец Мэйс. - Я закодирую доказательство. - Оставалось два дня. Капур увидел снеговика в виде тускло светящегося фиолетового шара шириной в несколько миль, встроенного под плоскую оболочку Снежинки. Вспышки звезд Маха, подсолнухи Геделя и другие характерные образования усеяли шар, неподвижные, как цветы под стеклом. Потоки данных Снежинки мягко стучали по снеговику, а человеческие сенсорные зонды окружали человека, как терпеливые щенки, металлические блоки вырисовывались силуэтами на фоне зловещих данных.

Капур, закутанный в свой защитный скафандр, съежился. Здесь, при столкновении с реальностью Снежинки, его схема изоляции показалась бессмысленной. Конечно, он понятия не имел, представляет ли собой представшая перед ним произвольная совокупность данных индивидуума - или, действительно, сохранилось ли вообще само сознание в Снежинке.

Он был почти уверен, что это не так.

Но он должен был попытаться, напомнил он себе.

Достаточно. Он сфокусировал свой взгляд на ближайшем из зондов; резкий лазерный луч скользнул из его глаз в холодную шкуру зонда.