Через дверь в стене он снова заглянул в первую комнату - но вся комната была опрокинута набок. Оранжевая выглядела так, словно она цеплялась за стену, как огромный волосатый паук. От ее туловища тянулась веревка, выходящая из двери перед ней.

Он поспешно захлопнул дверь, борясь с внезапной волной тошноты. Предположим, он шагнул бы вперед... Наверняка бок внезапно опустился бы, и он упал бы во весь рост на бедную Оранжевую. И если бы она подняла глаза, когда он стоял там, увидела бы она, что он торчит боком в воздух, как вытянутая рука?

На этот раз он даже не пытался придумать объяснение. С некоторой неохотой он повернулся и направился к двери напротив Оранжевой. Что дальше? Неосознанно он вытащил из-за пояса свой каменный нож.

Он открыл дверь.

Это была восьмая комната.

Впервые за сто тысяч поколений звездный свет попал в глаза человека. Оранжевая не могла определить время.

Она даже не умела считать настолько хорошо, чтобы следить за ударами своего сердца. Держась за веревку, она напевала себе под нос песенку.

Она пела ее снова и снова, все быстрее.

Веревка, несомненно, провисела слишком долго. Дрожа, она прошаркала к открытой двери и высунула одно большое ухо.

Тишина.

Он был мертв?

Ее руки дрожали от беспокойства, она начала тянуть веревку на себя. На конце был груз, который двигался неравномерно, а затем раздался удар и веревка ослабла, как будто груз упал на значительное расстояние.

Она ждала, призывая тишину выдать свои секреты. Но она не осмеливалась выйти за эту дверь.

Она снова начала дергать за веревку. Теперь она двигалась легко. Наконец в дверях появилось обмякшее тело Тила, все еще сжимавшего бабушкин нож.

Его глаза были открыты. Они смотрели сквозь нее и стены на... что-то, что заставило ее вздрогнуть.

Она прижала его к теплу своего живота и смочила его лицо антисептической слюной, страстно желая, чтобы он проснулся. Она ждала в этом чужом месте несколько дней.

Дыхание Тила было ровным, но его глаза ни разу не моргнули. Голод урчал в ее собственном животе. Скоро она даже не сможет его покормить...

Наконец она завернула его лицо в капюшон и с трудом взвалила мужчину и его инструменты на свою широкую спину. Своими нежными пальцами она открыла вход.

Она вышла в метель.

Выгибая туловище над своим драгоценным грузом, она прокладывала себе путь сквозь бурю, спотыкаясь, когда ее огромные обрубки ног увязали в сугробах и жиже.

Метель не прекращалась. Она обнаружила, что даже не замечает смены дня и ночи.

Наконец она в изнеможении опустилась на колени. Она опустила Тила на снег. Его губы были серыми.

Снежинки, похожие на плоские камешки, незаметно били по ее огромным глазам. Итак, она потерпела неудачу, и Тил умрет...

Она подняла хобот и проревела свой вызов. Затем она поискала среди вещей Тила его каменный нож.

Отойдя от Тила, она взяла нож обеими руками, направив его острием к себе, и обхватила пальцами рукоятку.

Затем она резко ткнула острием себе в грудь и провела им вниз по животу, насколько смогла дотянуться.

Боль была поразительной. Это казалось несправедливым.

Она уронила нож и обхватила руками разрезанную плоть. Затем она зашаркала к Тилу, оставляя полосу, похожую на кровавую улитку.

Она накрыла его своим разорванным телом, позволяя мягкому веществу внутри хлынуть на него. Из последних сил она высоко подняла голову, чтобы убедиться, что Тил весь в ней. Затем она отпустила его. Ее голова упала вперед, и теперь снег был таким же успокаивающим, каким когда-то было туловище ее матери.

Ее тело было спроектировано, начиная с клеточного уровня и выше, для служения людям; и теперь, она знала, оно совершало последнее чудо. Насыщенная кислородом кровь омыла бы потрясенного мужчину, как околоплодные воды, в то время как ее внутренние органы, ставшие теперь независимыми полуразумными существами, собрались бы вокруг него в этой чрезвычайной ситуации и защищали бы его от холода столько, сколько ему было нужно.

Она почувствовала, что ее мысли распадаются на части.

Ее мать шла к ней по снегу. Она несла на спине Солнце, но оно не было оранжевым, старым, увядающим, как настоящее Солнце. Оно было желтым, и от него таял снег. Аллел услышала крики из темноты своего вигвама.

В эти дни никто не кричал. Солнце никогда не светило ярче, чем в сумерках ее юности, так что кричать было не о чем.

Кроме...

Она размяла затекшие старые ноги и поднялась со своего кожаного коврика. Снаружи Дом напоминал окровавленный плот, плывущий по пейзажу. Солнце было достаточно ярким, чтобы щипать ее слезящиеся глаза, а ветерок колол шрам, рассекающий ее лицо пополам.

Все волнение было на севере маленького поселения. Она увидела своего внука Деймена, стоящего там, массивного и мешающего. Несколько других жителей деревни шли к Деймену, тупое любопытство освещало их серые лица.

Кто-то протиснулся мимо Аллел: Эрвал, жена Тила. Когда она поняла, что происходит, Эрвал бросилась бежать.

Это был он. Так и должно было быть. Он выжил и вернулся. Аллел ковыляла по ледяной грязи.