Скажите, доктор Тедрос Аданом Гебреисус (что в переводе означает Богом данный Евроисус) – директор Всемирной организации здравоохранения, – скажите, могущественный эфиоп, уж вы-то – с таким именем и такой должностью – должны знать, как можно соблюсти эти клинические рекомендации???

КАК???

Как можно хэв фан, когда погас свет ночей моих, а с ним – и все остальные источники света в этом мутном мире, когда иссякли все голубые моря и зелёные реки, растаяли недолговечные бриллианты, цветы сгнили в компост, и даже он никому не нужен, потому что на земле больше нет ничего, что стоило бы удобрять?!

Давайте, попробуйте, за девять месяцев похороните мужа, разбейте голову о бессилие детских врачей, заболейте раком и трай ту хэв фан!

Я отворачиваюсь от ноутбука к зеркалу купейной двери и вижу в нём ту, кто пел эту пророческую песню на дискотеке в английском замке. Я теперь вылитая Шинейд О’Коннор.

Мои волосы выпали в одночасье, на тринадцатый день после первой химиотерапии. Как и обещали онкологи.

Утром мама зашла ко мне в ванную и увидела, как я провожу рукой по волосам, а в руке остаётся свалявшийся войлок. С моей головы слезло пять или шесть валенок мужского размера. Мама закрыла глаза рукой и воскликнула:

– Не смотри!

Я спокойно смотрела. Мне было всё равно. Даже любопытно. Как говорила моя Ненега: «Если бы волосы были чем-то хорошим, то у моего дедушки на жопе бы не росли».

Пух, оставшийся после химии, делал меня похожей на Эйнштейна. Я взяла бритву Тиграна и сама побрила себе голову. Между Эйнштейном и Шинейд О’Коннор всё-таки предпочтительнее вторая.

К завтраку спустилась Лаура. Она очень плохо видит. Вглядевшись в меня, Лаура спросила:

– Марго, ты что, за одну ночь стала седая?

– Я стала лысая, – улыбнулась я.

Лаура закрыла лицо ладонями. Сквозь них я увидела, что она плачет. И со слезами бормочет:

– Я забыла, я совсем забыла. Я забыла, что у тебя рак!

Пиликает телефон. Знакомый пишет: «Как тебе идёт без парика. Сколько в этом стиля и шаурма!»

Именно так – «стиля и шаурма». Ничто так не обогатило чёрный юмор русского языка, как Т9. Особенно не смешно тем, кого зовут Юля.

Я ответила знакомому: «Ничто так не красит женщину, как химиотерапия».

Непостижимо, почему все так беспокоятся о моих волосах? Как будто это Волосы Вероники. Маленькое, еле заметное созвездие, которое раньше и созвездием-то не считалось, а считалось кисточкой хвоста созвездия Льва.

Древнеегипетская царица Вероника принесла свои волосы в жертву античным богам в благодарность за возвращение своего супруга. Боги оценили подарок и превратили её шевелюру в созвездие.

Тоже мне жертва! Господи, да я бы не то что волосы, я бы каждый день приносила Тебе по кувшину своей крови, лишь бы он вернулся!!!

Но античных богов не существует. А моему Господу не нужны ни мои волосы, ни моя кровь. Поэтому свет ночей моих не вернётся.

Я никуда и не уходил.

Надо быть такой же клинической идиоткой, как озвучиваемые мне клинические рекомендации, чтобы в моём положении переживать о причёске. Я только сейчас поняла буквальную мудрость пословицы «Снявши голову, о волосах не плачут».

Изначально я хотела назвать эту исповедь «История любви». Но вспомнила, что такая книга уже есть. У Эрика Сигала. Она начинается со слов:

Что можно сказать о девушке, которая умерла в 25 лет?

По этой книге даже снят фильм. Удивительно. Сложно снять фильм, когда конец фильма рассказан в первом предложении книги. Но он получил «Золотой глобус». Эрик Сигал так воспарил, что пришпорил своего Пегаса и написал продолжение истории, конец которой и так уже был рассказан в первом предложении. И по этой книге даже сняли сиквел!

Основная трагедия моей исповеди в том, что у неё не может быть продолжения. И по ней нельзя снять сиквел.

Ещё как можно! Ты вообще понимаешь смысл слова «вечность»? Раз уж ты понимаешь смысл слова «сиквел».

Мне до сих пор часто пишет завуч моей спецшколы, сопровождавшая нашу группу в английский замок. Написала вот, что встретила на Красной свою первую любовь, оперного певца, и выходит замуж. Меня просто поразила эта новость. Я никогда не знала, что в Краснодаре есть оперные певцы.

Им обоим под восемьдесят. Или за восемьдесят. Непостижимо.

Я не смею мечтать дожить до восьмидесяти. И при этом ещё помнить свою первую любовь. Я и сейчас бы его не узнала на Красной.

Когда-то я посвятила собирательному образу своих бывших возлюбленных стихотворение:

А на земле ничего и нет, кроме бабочек.

Я оказалась ещё примитивнее бабой, чем

Сорок тысяч самых обыденных баб.

Сядь поближе к огню – ты совсем озяб.

Долго смотреть в глаза. Пить «Беллини» на даче.

Платье швырнуть. Вместе упасть у камина.

Трогать горячим ртом долгожданную спину

и отдаваться насмерть, как Клара Петаччи.

Собирательный образ моих бывших возлюбленных в ответ спросил:

– Кто такая Клара Петаччи?