Я больше не боюсь ледяного неба и его равнодушных лучей. Ты ведь уже там, моё солнышко.

В детстве на вопрос: «Кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?» – я отвечала: «Фаталистом». Какая роскошь – верить, что всё в этом мутном мире заранее предначертано и обжалованию не подлежит. А значит, незачем напрягаться и напрягать окружающих. Кому суждено сгореть – ведь тот не утонет. И даже тут не позволено выбирать.

Но я слишком долго вдыхала новоанглийский туман. Ядовитые болиголовы вытравили из моих бронхов расслабленность обречённости. Я живу в хроническом бронхоспазме ответственности.

В ковид я заперла всю семью на карантин за две недели до того, как он был объявлен. Выпустила – через два месяца после того, как он был отменён.

Мои близкие ежегодно проходят медицинские чек-апы, и я лично проверяю их результаты.

Все домашние регулярно подвергаются насилию пятичасовыми курсами поведения в чрезвычайных ситуациях.

Окна нашего дома заклеены бронирующей плёнкой. Каждый кран оборудован длинным шлангом на случай пожара. В каждой комнате есть огнетушитель, комплект МЧС с защитным плащом, верёвочной лестницей и молотком. Универсальный фильтрующий малогабаритный спасатель «Шанс».

Я не готова полагаться на шанс. Мы слишком близко знакомы с распорядительницей полётами, чтобы доверять друг другу.

Можно сказать, что у меня паранойя. Даже если так – паранойя лучше, чем паралич.

И тем не менее. Я не смогла предупредить ни болезнь Баграта, ни свою онкологию, ни твой уход к Воннегуту, свет ночей моих.

Завтра кто-то утром в постели

Поймёт, что болен неизлечимо.

Кто-то, выйдя из дома, попадёт под машину.

Следи за собой, будь осторожен.

Будь осторожен, следи за собой.

Написав эти строки, Виктор Цой разбился насмерть, столкнувшись с грузовиком на пустой дороге. В двадцать семь лет.

Будь осторожен, my ass.

Я знаю наизусть все песни Цоя. Тигран никогда не мог понять, как это возможно. Видимо, потому, что он был с ним знаком. А я не могла понять, как это возможно.

Как доберёшься до нас, он тебе споёт, я договорился.

Все песни Цоя я выучила после того, как к нам в первый раз приехали родственники из Голландии и подарили мне плеер. Я запихивала в него кассеты и слушала, пока не засыпала. Иногда так и не засыпала. И так – лет пять, до встречи с патлатым. После встречи c патлатым мы стали слушать Цоя вдвоём.

Надо объяснить, как у нас оказались родственники в Голландии. В оккупированном Крыму задержали восемнадцатилетнюю двоюродную сестру моего деда Саркиса. Фашисты приняли её за еврейку. Им ведь раздавали памятки, как это определить по черепу и форме носа. Оказалось, у армян и евреев схожие формы. На немецкий взгляд.

Марию повезли на вокзал грузить в поезд, отбывавший в концлагерь. Но не успели. Родственники выхлопотали справку в сельсовете, что Мария не еврейка, а армянка. Эта справка до сих пор хранится в моём семейном архиве, который занимает уже целую комнату. Мне сложно расстаться с вещами, соединяющими судьбу моей семьи с судьбой моей страны.

Изучив справку, фашисты не вернули Марию домой. Но пересадили её в другой поезд, увозивший молодёжь на принудительные работы в Голландию. Там она вышла замуж за голландца. Их внук, мой четвероюродный брат Юрий Ван Гельдер – мировая спортивная звезда. На пике карьеры спортивные СМИ всего мира называли его «Властелином колец». Он занял первое место в мире на спортивных кольцах, таким образом «поместив Голландию на мировую карту гимнастики». По крайней мере, так писали газеты. Ему даже звонила королева Нидерландов. Мало кому в жизни по телефону звонит настоящая королева.

Лет пятнадцать назад я рассказала всё это послу Голландии в России. (Тогда послам стран НАТО ещё было разрешено звать меня на обед.) Он не поверил. Сказал, что поверит, только если Юрий Ван Гельдер – этот Юрий Гагарин Голландии – сам лично приедет в Москву, придёт в посольство вместе со мной и подтвердит, что я его сестра.

Юрик так и сделал. На лице посла по-голландски было написано: «Непостижимо!»

Мои родители ездили к ним в Голландию в 88-м. Вернувшись, мама слегла с клинической депрессией. Она была потрясена, что в капиталистической стране, где, как ей проповедовали, угнетают рабочих, наши родственники, простые строители, растили собак в тёплом, чистом, уютном помещении, по площади и удобствам значительно превосходившем хибару, где она растила детей. В тот момент мама потеряла то, что страшнее всего потерять. Веру. Ведь только она остаётся, когда теряешь всё остальное.

«Мароша, ты почему не выучила „Отче наш“? Тебе уже три года!»

«Патамуста это невозмозно, папа».