Только вера, в лице её служителя, отпевавшего моего мужа, смогла отодрать меня от каменного пола уже после того, как закончилось отпевание, которого я не видела и не слышала, потому что рухнула на пол, едва войдя в церковь и увидев краешек гроба; ни мама, ни крёстная мама, ни Алексеич не могли привести меня в какое-либо чувство, кроме отчаяния, перерезавшего разбитой тарелкой одновременно все мои связки, включая голосовые – так, что я не могла ни подняться на ноги, ни вслух объяснить, что если я отлипну от пола, то мне придётся сделать ещё шаг, и тогда я увижу больше, чем краешек гроба, – я увижу того, кто тринадцать лет был моим жёлтым светом из-под закрытых ставен, черешнями моих декабрей, синей Кубанью моих июлей – мне придётся увидеть их всех неживыми.

Потому что это невозможно, папа.

Глава 3 Поезд

Непостижимо, но дальше Воннегут просто-таки описывает мистера Эндрю О’Хару, в доме которого я прожила год своей юности.

Он сделал паузу, чтобы подушечкой левого большого пальца придавить верхнюю пластину своей вставной челюсти к нёбу.

В отличие от английского, в русском языке нет одного слова для обозначения большого пальца. А безымянный по-английски называется пальцем кольца. В английском языке, наоборот, нет одного слова для обозначения нёба. Нёбо по-английски – roof of the mouth. Крыша рта. Готовая тема для бессмысленной диссертации по сравнительной психолингвистике.

Первый и последний раз я надела кольцо на палец кольца почти в 42 года. Я не снимаю его до сих пор. Не ношу на левой, вдовьей, руке.

Крыша моего рта прохудилась от слёз.

Мистер Эндрю О’Хара как раз поправлял подушечкой пальца вставную челюсть, когда я впервые увидела его, благоухающего фиолетовым «Листерайном», в аэропорту города Манчестера – ближайшем к их деревушке. Сразу поняла, что это он. Хотя мы не договаривались о том, что встречающий должен пахнуть «Листерайном» и поправлять челюсть. Просто в этом крошечном аэропорту больше некому было встречаться.

Первое, что он сказал, было:

– Ой. Ты такая маленькая.

Я не поняла, он этому рад или разочарован.

Мистер О’Хара усадил меня в ярко-зелёный пикап, расписанный ирландскими трилистниками, и долго вёз вдоль леса, смешанного из канадской тсуги, вязов, белого ясеня, хмельного кустарника и болиголова, вызывающего, вопреки названию, головокружение.

Головокружительный лес замыкался жёлтеньким домом на отшибе чего бы то ни было. Сам дом не замыкался никогда – воришки не водятся в необитаемых лесах.

В доме жили мистер и миссис О’Хара и большой рыжий пёс Шелли, чей пол я за год так и не удосужилась выяснить. Если пса назвали в честь поэта Перси Биши Шелли, то кобель. Если в честь его супруги, писательницы Мэри Шелли, – то сука. Так я решила. Америка не сразу вытравила из меня советскую спецшколу с углубленным изучением Перси и Мэри Шелли.

Поначалу напрямую, по имени, я обращалась только к собаке. Не понимала, как называть мистера и миссис О’Хара, поскольку моя интеллигентная мама всегда учила называть людей так, как они представляются.

Но они представились мамой и папой.

Со временем я приноровилась. Решила, что Mom и Dad – не считается.

Mom действительно была почти как настоящая мама. Ей было меня жалко. Я приехала к ним с воспалившимся вросшим ногтем, который врос ещё в России, а воспалился уже в США, как бы наметив преемственность моего переезда (я ведь планировала остаться там навсегда). Mom очень заботливо принесла таз с горячей водой и распарила мне ногу, совсем как дома. Преемственность уже начала было бетонироваться.

Половину моего чемодана занимали книги, остальную – все мои вещи. Я ничего не оставила в Краснодаре.

– Это что? – спросила Mom.

– Зимнее платье.

– А это?

– Летнее.

– Почему они по одному?

Я промолчала. Мне казалось, что наличие у меня всего двух платьев позорит мою Родину. А этого я, несмотря на эмигрантский настрой, всё-таки пыталась избежать.

– Где твои джинсы? Тут никто не ходит в школу в платьях.

– У меня нет джинсов.

– Jesus, Mary and Joseph! – Dad всплеснул руками с таким возмущением, что выронил недокуренный «Кэмел».

Jesus, Mary and Joseph – в переводе значит «Иисус, Мария и Иосиф». Иосиф – тот, который муж Девы Марии. В Америке эту фразу произносят тогда же и так же, как у нас «О, Господи!». При чём тут Иосиф, я так и не поняла. Всё-таки у меня неродной английский.

– В нашей школе запрещено ходить в джинсах, – пояснила я. – Мои родители не могут себе позволить покупать детям что-либо, в чём нельзя ходить в школу.

– Чему могут научить в школе, где запрещены джинсы? – пыхнул Dad. – Коммунистические свиньи.

Я не обиделась. Иммунитет у меня тогда был отменный – хватило бы на дюжину пятнадцатилетних эмигранток без джинсов.

Набоков в одном из интервью жалуется, что ему пришлось самому переводить «Лолиту», поскольку русские словари определяли слово jeans как «широкие короткие брюки». Набокову показалось это совершенно неподходящим. Поэтому сам он в романе называет Лолитины джинсы «синими ковбойскими панталонами». Панталонами, my ass.