Полтора часа, пока мы кружили, ухая к горящей смертельными огоньками взлётно-посадочной полосе и со скрежетом поднимаясь обратно в равнодушные небеса, я делала то единственное, что нужно делать в небесах. Особенно в случае поломки самолёта. Молилась. Что, кстати, никогда не входит в стандартный инструктаж перед вылетом. Даже на тех бортах, где есть стюардессы.

В итоге сели мы благополучно, как видите. Оказалось, что у нас не открывались закрылки и шасси. А я вспомнила, как за пару месяцев до того выходила в море на место крушения рейса, летевшего из Тель-Авива в Новосибирск. Его во время учений случайно сбила украинская ракета. На корабле были родственники погибших. Они бросали в море гвоздики – в том месте, откуда уже никогда не достанут тела их близких.

Я взяла интервью у семьи, которая должна была встречать из Тель-Авива свою дочь и полуторагодовалого внука. Он родился в Израиле, и бабушка с дедушкой его никогда не видели. Очень ждали. Напекли пирогов, намыли квартиру. Не дождались даже тел.

Не переживай, я встречал их тут. Внук вырос, все счастливы. Угощали меня пирогами.

Я говорила с пенсионером, который в том самолёте потерял жену. Думал, что опознал её, оказалось – нет, кольцо другое. Тел достали немного, да и те, что достали, опознать могли только по стоматологическим данным. Меня мучила бессильная жалость. Это вообще самая мучительная из доступных мне эмоций.

А вот страха у меня тогда не было совершенно. Даже на пол завалящих балла. Со мной-то ведь никогда ничего подобного не случится. Просто не случится – и всё.

А почему не случится-то? Почему именно со мной не должно ничего такого случиться?

Случилось же вот.

По десятибалльной больничной шкале я ощущаю свою боль на двести.

Я всегда боялась высоты – во всех смыслах этого слова. Включая карьерную лестницу. Высота пугала меня и в школе, и в музыкальной школе, и во Дворце пионеров. Все три дворца начинались с очень крутой, скользкой мраморной лестницы и заканчивались гипсовым Лениным. От страха я взмывала вверх, чтобы схватить Ленина за руку. Чтобы эта рука послужила мне прочным поручнем, парапетом, перилами. Но я не доставала до его руки.

Дома я спала на втором ярусе казарменной железной кровати. Там тоже не было парапета. К тому же на стене висела картина, изображавшая, как молодая мать карабкается по отвесной скале над пропастью к младенцу, которого утащил орёл, приняв за своего птенчика.

Мне представлялось, что я и есть этот птенчик и у матери не получится дотянуться и вырвать меня из пустой высоты.

Ты и есть мой птенчик.

Как же ты оставил птенчика одного в этом холодном гнезде над пропастью, мой орёл?

Это ты спроси у дежурного реаниматолога.

Я спрошу. Обязательно. В конце исповеди.

За девять месяцев его комы я выносила совершенно другую себя. Тот случай, когда тебя изнасиловали – и ты забеременела. Есть такой рассказ у Сомерсета Моэма. Его мне тоже больше не с кем обсудить.

Главная героиня рассказа умерщвляет выношенное дитя.

Для полноты метафоры надо уточнить, кто был насильником. Перст судьбы, кто же ещё. Холодный, как жидкий азот. Самый непрогнозируемый насильник за всю историю метеонаблюдений.

Рассказ Моэма называется «Непокорённая». А я теперь стала – наоборот. Покорившаяся.

Отсутствие в окружающем мире перил, поручней и парапетов я теперь воспринимаю как собственное увечье. Надо собраться с духом и смириться. Тем самым смирением, которое завещали Сын и Отец и, собственно, Дух.

Девять месяцев комы Тиграна я провела на коленях перед иконами. Стёсанная кожа колен не успевала заживать, и я содрогалась, вспоминая жёсткие ковры гостиничных номеров и коридоров, по которым нам с Тиграном приходилось красться, чтобы красть нашу любовь у бездушной распорядительницы полётами, посадившей нас в самолёт не вместе, а в разных рядах, с совершенно не подходящими нам попутчиками.

В те времена ссадины на моих коленях не успевали заживать от любви, а теперь – от молитвы. Наверное, это расплата?

Молитвы не помогли, как видите. Теперь я молюсь о том, чтобы не перестать молиться.

За жизнь я только единожды теряла веру – причём в прямом смысле слова. Мне было четырнадцать, и я потеряла свой крестик.

Началось с того, что, читая Библию, я вдруг обиделась на библейские несправедливости вроде совокуплений лично знакомых с Господом ветхозаветных пророков со служанками своих жён (а нам, незнакомым, не то что многожёнство, но даже невинное прелюбодеяние запретили!), и это представилось мне первозданным – в прямом смысле слова – прецедентом блата, особенно ненавистного в четырнадцать лет, когда ты растёшь воробьём-попрошайкой рядом с окурками у краснодарской лужи, не имея знакомств среди каких-либо распорядителей полётами. А полёту в тебе, как минимум, на фламинго.

Обидевшись, я перестала молиться.