Это не ты… Это град. Самое трогательное из явлений природы. В редком порыве нежности небо осыпает землю многокаратными бриллиантами. Недолговечными, как и всё в этом мутном, сиюминутном мире.

С чего ты взяла, что это не я? Мало я дарил тебе бриллиантов? Вполне себе долговечных.

Долговечнее нас, как оказалось.

Но не долговечнее вечности.

Чтобы не сойти с ума от усилий постичь непостижимое (заведомо обречённых), я дальше пытаюсь читать Воннегута. Спотыкаюсь о его творческий кризис и собственный неродной английский. И тут бьюсь о новую непостижимость, каковой людям всегда представляются запредельные совпадения. Воннегут пишет о том, что его дочь-подросток играла в пьесе Торнтона Уайлдера «Наш город», но ей не дали главную роль, а дали роль одного из говорящих мертвецов на кладбище. Непостижимость тут в том, что со мной произошло то же самое в той же пьесе.

Когда я училась в Новой Англии, в школе, со всех сторон огороженной ядовитым болиголовом, мой класс ставил ровно эту пьесу, и мне тоже дали играть мёртвую приезжую старуху на кладбище далеко от своего дома. Сказали:

– Ты же понимаешь, другие героини не могли быть иностранками.

Вот когда подводит язык, выученный не с рождения.

Ландан из зе кэпитал оф грейт британ, my ass.

Но я не расстроилась. По этому поводу я уже отрасстраивалась своё, когда годом ранее в моей краснодарской школе меня сначала утвердили на роль главной героини в «Пигмалионе», а потом вдруг забрали эту роль и отдали дочке учительницы. Сказали:

– Ты же понимаешь, Элайза Дулитл не могла быть армянкой.

Впрочем, я и тогда не расстроилась. По этому поводу я уже отрасстраивалась своё, когда первого сентября первого класса мне, как самой маленькой и самой мультяшной девочке, вручили колокольчик, чтобы на плечах у старшеклассника звенеть первый звонок, и я успела минут пятнадцать – то есть целую вечность – предвкушать это главное достижение в жизни каждой советской девочки, пока кто-то не заметил советскую девочку ещё мультяшнее и меньше, чем я. У меня с паучиной жестокостью забрали колокольчик и отдали ей.

За школьные годы я совершенно отвыкла расстраиваться по поводу чего бы то ни было, поскольку каждый раз выяснялось, что по этому поводу я уже отрасстраивалась своё. Это как ветрянка – обладает пожизненным иммунитетом.

Мой иммунитет продержался до твоей комы, свет ночей моих.

С мультяшной девочкой мы потом подружились, хоть она и несправедливейшим образом выросла выше меня. Это был тот год, когда я потеряла крестик. По странному совпадению (а может, и наоборот – вполне закономерно), то был единственный год в жизни нашей семьи, когда мой уникальный батя устроился на какую-то хорошую, денежную работу – кажется, решалой. Его скоро оттуда попёрли, и мы долго потом прятались от каких-то бандитов, которые должны были ему мстить, выкрав нас с Алисой, почти как янычары нашу прабабушку с её Алисой. Но до этого мой уникальный батя успел оплатить мне путёвку с одноклассницами в ландан из зе кэпитал оф грейт британ.

Принимающие англичане умудрились поселить нас в школу для мальчиков.

Нам отдали весь романтический чердак мрачного английского замка. Засыпая, мы были уверены, что будем разбужены привидениями.

Контингент там был типичный для английской частной школы. В мою подружку, которая звенела колокольчиком, тут же влюбился тайский принц, а в меня – наследник нигерийского нефтяного магната. В силу возраста ни у них с тайским принцем, ни у нас с нигерийским магнатиком не случилось ничего серьёзнее медляков на романтическом чердаке.

В дискотечной мгле у нигерийца сказочно сверкали глазные белки. Он был привидением наоборот. От смущения я много и глупо шутила. Тогда у него начинали сверкать ещё и зубы. Так я осознала, что он понимает мои шутки, а значит, суровая советская спецшкола действительно научила нас говорить по-английски.

Играла песня «Nothing compares 2U» модной лысой певицы Шинейд О’Коннор. Тогда она не произвела на меня особенного впечатления. Разве могло мне – четырнадцатилетней – прийти в голову, что слова этой песни накликают моё будущее.

I went to the doctor and guess what he

Told me, guess what he told me.

He said, “Girl, you better try

to have fun,

No matter what you do”. But he’s a fool.

Я была у врача и угадайте, что он

Сказал мне, что он сказал мне.

Он сказал: «Девчонка, постарайся

веселиться,

Что бы ты ни делала. Но он дурак.

Мои врачи говорят мне то же самое. Трай ту хэв фан. Веселись. Пой, танцуй, радуйся жизни. В идеале вообще следовало бы в кого-то влюбиться. Или хотя бы с кем-нибудь переспать. Строго для здоровья. Иначе, мол, мы не сможем тебя вылечить. Твоё горе сильнее наших клинических рекомендаций.

КАК ОНИ ЭТО СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ, ШИНЕЙД?! СКАЖИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА!!!