Теперь Элис снова попробовала эти методы, потому что хотела получить обещанное лесом. Хотела быть хорошей для нароста. Она зажмурилась. Замедлила дыхание. Вызвала перед мысленным взором пламя свечи — все кембриджские йоги упоминали пламя свечи; тёплое и счастливое, огонь жизни — и сосредоточилась на том, чтобы удерживать мерцание впереди, а груду разбитых образов — далеко позади.

Она не знала, сколько времени прошло. Пять минут, десять, двадцать, час. Но какая разница? Конечной точки нет, всё это ничего не значит. Она может достичь трансцендентального покоя, и это всё равно ничего не будет значить. К тому времени, как Элис очнётся, может пройти сто лет, но впереди останется ещё сто, а затем ещё сто. Ужасная сделка. Столько усилий — и никакой награды.

В сознании раскололся кристалл. Иллюзия не выдержала; взорвалось нетерпение; по коже побежал миллион муравьёв.

— Ох, — вскрикнула она, — я этого не вынесу, я не могу здесь оставаться…

— Можешь, — сказал нарост. — Попытайся, попытайся…

— Я пыталась.

— Старайся усерднее. Получится. Ты успокоишься.

— Откуда вы знаете?

Она понимала, насколько по-детски звучит, но в ту минуту действительно по-детски нуждалась в простейших ответах. Вот бы кто-нибудь сказал, что всё будет хорошо. Вот бы кто-нибудь указал дорогу.

— Потому что ты не первая.

Нарост со скрипом откинулся, и Элис проследила за его взглядом, направленным на рощи во всех уголках кампо: они теснились в переулках и на стенах, свисали из окон. Насколько хватало глаз, внутренние улицы Мятежной цитадели заполнял густой лес.

— Они приходят в муках, — сказал нарост. — Приходят с сожалениями и признаниями. Приходят со стыдом и великим желанием всё исправить. Стоят на площадях и терзаются, как сейчас ты, пока не познают покой каменных пространств и не станут частью рощи.

— И теперь они спят? — спросила Элис.

— Почти, — сказал нарост. — Сон сюда не приходит. Но закрой глаза, утихомирь разум — и ощутишь нечто похожее…

— А если я не смогу?

— Тогда ищи монастыри.

— Монастыри?

— На той стороне, — ответил нарост. — В тени лежат деревья. Вдоль утёсов — аббатства…

Элис считала Цитадель пустой и неподвижной. Но там, куда указал нарост, внутри стен вдоль утёсов, она увидела собрание Теней. Не бурное движение, а какое-то шевеление — ритмичное, круговое. Души шагали на месте. Души пели в унисон. Вот откуда шло гудение, поняла Элис: не пчёлы, а псалмы.

— Псалмы в терцию, — сказал нарост. — Молитвы в нону, молитвы на вечерне. В остальные часы — молитвы и медитация…

— Кому они молятся?

— Самому действию, — сказал нарост. — Они молятся ожиданию, просят сил терпеть до конца. Пока мир не перевернётся. Пока не иссякнет Лета, а владения владыки Ямы не свернутся внутрь себя. Ибо ничто не вечно, даже порядок этой вселенной; однажды восемь кругов сомкнутся, и изменится сам смысл бытия. Они верят, что души очищаются не возмездием и не исправлением, но лишь огнём времени. Что калавада, школа времени, хранит все ответы на загадочные нелепости Ада.

Ответ так разочаровал Элис, что она едва не расплакалась.

— Значит, они ждут впустую.

— Разве у них нет веских причин ждать? — спросил нарост. — Каждая религия объясняет происхождение вселенной. У каждой истории есть начало. Каждое начало подразумевает конец. Одно стало миллионом, который снова сократится до одного. Огни Рагнарёка расколют землю и породят её заново. Даже Отец Время не бесконечен; даже он будет убит.

— И что? — воскликнула Элис. — Они думают, что переживут это? Апокалипсис?

— Апокалипсис не переживёт ничто, — сказал нарост. — Но он избавляет от необходимости выбирать. Они не идут дальше. Не умирают. Только ждут. Ждут, когда перевернутся песочные часы. Новый мир, а за ним ещё более новый. Миры, которых ты не в силах представить, с законами, совершенно непохожими на наши. Миры, где энтропия движется в обратную сторону, а время ведёт к порядку. Миры, где люди летают, а птицы прикованы к земле. Миры, где не существует случая, а будущее — прочный, неподвижный блок. Миры без боли и страдания, миры без субъективности, прекрасные миры, миры, о которых стоит мечтать…

Возможно, подумала Элис; но это была игра не на тысячелетия, а на порядки величин выше. И прежде чем новый мир возникнет, их мир должен умереть — вместе со всем, что в нём есть. Ничто здесь не переживёт переворота песочных часов. Эти души будущего не увидят.

Смотреть на лес, на всю эту растительность, которая сдалась и теперь довольствовалась тем, чтобы едва существовать, становилось всё больнее. Элис вспомнила каждый час, который впустую потратила при жизни; каждую минуту, когда следила за обратным отсчётом на часах, желая, чтобы время шло быстрее. Целые дни она проводила взаперти в комнате, как узница, и безучастно сидела на стуле в ожидании ритуальных знаков, доказывавших, что время идёт: трапез, которых она не ела; молитв, на которые не ходила; колоколов во все часы, напоминавших студентам, что пора шевелиться. Какое облегчение она чувствовала, засыпая; какое разочарование — просыпаясь. Тогда каждый миновавший час казался крошечной победой. Но почему ей так хотелось, чтобы это время исчезло? До чего шёл обратный отсчёт?