Понял что? Столько времени прошло, а Элис всё ещё не могла сложить из хаоса связный рассказ, упорядочить впечатления в цельную историю, которая прояснила бы, что она совершила и что теперь должна. Вот он, гордиев узел: её память была безупречной, но перебирать впечатления Элис могла лишь в том виде, в каком они возникли впервые. А день смерти профессора Граймса был таким сумбурным и спутанным, что даже месяцы спустя, в миллионный раз изучив все свидетельства, она по-прежнему не знала, что думать. Разумеется, она его ненавидела. В последние недели перед несчастным случаем Элис часто смотрела на его лицо — изборождённое, жестокое, красивое — и воображала, как разобьёт его, чтобы оно утратило ценность и больше не могло околдовывать. Было ли это намерением убить? Достаточно ли одного намерения? Но она не желала ему смерти. Никогда не желала. Хотела лишь, чтобы он почувствовал хотя бы крошечную часть того, что чувствовала она, — только тогда он бы понял, перестал смотреть на неё свысока. И она помнила, как смотрела на него, желая не его исчезновения, а возвращения всего в норму; желая и дальше плясать на грани, заигрывать с опасностью, усидеть на двух стульях.

Она не могла определить свою вину. У неё были лишь осколки и она одержимо перебирала их. Свист в сознании, когда в тот день Элис вошла в лабораторию. Одного его голоса хватало, чтобы у неё закружилась голова. Не смотри на меня, подумала она; забудь, что я здесь. Дрожащая рука, мел, пляшущий в пальцах. Разорванная белая линия. Она её видела — видела ясно, иначе не сохранилось бы воспоминание; видела разрыв между одним утверждением и следующим и ничего не предприняла. Но осознала ли? Понимала ли, что значит оставить всё как есть? Она увидела разрыв, моргнула, поднялась и сказала, что можно начинать. Элис тысячу раз прокручивала эту последовательность в голове, но та не давала ответов — только усиливала порыв; отчаянное желание… чего? Признания, исправления, чего-нибудь. Что-то должно было измениться, что-то — сломаться; так больше продолжаться не могло. Элис заёрзала. Рощи зашипели, а она изо всех сил старалась не закричать.

Успокойся, шептал лес. Успокойся, успокойся…

— Я не могу, — выдохнула она.

Просто попробуй, шептал лес. Отодвинь мысли на расстояние вытянутой руки и стань… пустой.

Невыполнимая задача. С тем же успехом можно было попросить её достать Луну.

Элис прекрасно знала, как трудно притупить собственный разум. Радио гремело круглые сутки. Выключить его невозможно. Разобьёшь — оно закричит ещё громче. Почти всегда оставалось лишь сдерживать боль. За последний год Элис выучила миллион и один способ отвлекать разум от желания умереть. Помогали ритуалы. Помогала занятость. Она не относилась к тем людям в депрессии, что днями валялись в постели, пропахнув потом; просто лежать Элис не могла — от неподвижности становилось ещё больнее. Движение удерживало муку на расстоянии. День стирки был прекрасен, потому что обеспечивал как минимум два часа гарантированного отвлечения, два часа необходимых дел. Как и день проверки работ, когда можно было взять стопку тестов в паб и раствориться в монотонном занятии: проверять, обводить, подсчитывать, размашисто ставить оценки вверху. В те дни хитрость заключалась в том, чтобы до отказа набить разум мыслями и не подпускать воспоминания. Оставшись дома одна, Элис читала всё, до чего могла дотянуться. Делала дела одной рукой, чтобы другой держать перед лицом какой-нибудь текст. Инструкцию на бутылке шампуня. Сведения о пищевой ценности консервированного супа. Миллион раз прочёсывала газету, бездумно жуя хлопья. Зернистый телевизор в гостиной работал круглые сутки, и если соседок это раздражало, то они по крайней мере оставляли её в покое. «Доктора Кто» судили. Ринго Старр играл с игрушечными поездами. Плохие мысли это не останавливало. Они постоянно крутились на первом плане — яркие краски, полная громкость. Но стратегия состояла в том, чтобы прибавить до предела громкость ещё дюжины вещей: тогда радиоволны глушили друг друга, а какофония в голове насыщалась настолько, что почти походила на тишину.

Но всё это страшно её утомляло. Нельзя бесконечно жить так, отсчитывая секунды от одного дня до другого. Это выжимало досуха, истончало разум. Повторение Элис не переносила. Где-то глубоко таилась любознательная искра, восстававшая против скуки, мечтавшая быть продуктивной — или хотя бы взаимодействовать с миром. Но теперь искра слишком потускнела и была способна лишь причинять боль.

Она пробовала медитировать. В те дни кампус охватило повальное увлечение: куда ни глянь, повсюду попадались плакаты в стиле нью-эйдж, обещавшие просветление и трансцендентальный выход из тела. Элис была в отчаянии; она испробовала всё. Сидела, скрестив ноги, на коврах у незнакомцев, гудела и часами сохраняла полную неподвижность, гоняясь за обещанным спокойствием, стараясь не ненавидеть всех в комнате, стараясь поверить лжи.