Элис и кошка тяжело дышали, глядя друг на друга. Их лица разделяло всего несколько футов; обезумевшая от голода кошка напрягалась, с челюстей капала слюна, и вязкий ил тут же её проглатывал. Под свалявшейся шерстью Элис видела очертания прежнего зверя — мышцы, натянутые поверх костей. Как всё это пропадает зря, подумала она; столько силы — и некуда её направить. Огромные от паники глаза; зрачки почти исчезли в зелени. Помоги мне, словно хотела сказать кошка; пожалуйста, помоги.

— Хотела бы я помочь, — выдохнула Элис. — Прости.

В песке между ними лежал блестящий птичий череп. Невидимый ветер прошёл сквозь пустые глазницы, и над песками поплыло низкое кукование. Сюда, сюда, звало оно Крипке. Ваша добыча здесь.

Тогда Элис заметила металлические вёдра, расставленные вокруг; теперь они проступили из морока ловушки. Сверху донёсся скрежет. Она подняла глаза. Дюйм за дюймом над ними поднимались ножи, подвешенные на какой-то скрытой системе блоков. Достигнув верхней точки, они закачались в воздухе, словно примериваясь. Лезвия повернулись к кошке.

Элис догадалась о внутренней логике ловушки. Та взвесила жизнь Элис и жизнь кошки и решила, что кошка ценнее: она крупнее, в ней больше крови. Ножи со свистом рухнули вниз. Чистого разреза не вышло. Они не рубили, а вгрызались. Кровь текла медленно, и кошка жалобно выла, извиваясь и протягивая к Элис когти, словно умоляя помочь прекратить мучения.

Но Элис уже захлебнулась кричащими воспоминаниями. Она могла думать лишь о том, что Питер перенёс ту же участь: висел вниз головой, а жизнь по капле вытекала из него в эти вёдра. На какое-то время Элис оцепенела от ужаса — конечности словно плавали отдельно от тела, растягивались; у основания черепа возник колокольный звон и становился всё громче, пока не задрожал весь череп, пока ей не показалось, что её вот-вот разорвёт на части. Ох, если бы она могла просто рассыпаться, если бы всё это наконец кончилось… Но оно продолжалось, всё продолжалось, и ужас достиг оглушительного крещендо.

Кошка захрипела. Внутри что-то разорвалось, кровь хлынула между клыков. В песок она не впитывалась: магия направляла её в вёдра множеством горячих, густых ручейков. Кошачий позвоночник выгнулся. Зверь свернулся клубком, потом вытянулся в ровную линию поперёк песка. В голове Элис возникло нелепое сравнение с норвежской лесной кошкой Белинды, милым созданием по имени Дама Антония, которая умела растечься по ковру и стать вдвое длиннее, чем казалась. Кошки — это жидкость — эти слова прозвучали звонким смехом Белинды, который становился всё громче вместе с жалобными воплями кошки.

Наконец вёдра наполнились до краёв, и кошка затихла. Раздался жуткий скрежет: блоки возвращались в исходное положение. Теперь лезвия нацелились на Элис.

— Думай, — выдохнула она. Звук собственного голоса — дребезжащего, хрупкого, человеческого — немного привёл её в себя, укоренил в ощущении, отличном от собственного ужаса. — Думай.

Она низко пригнулась к песку, высматривая хоть какое-то свидетельство пентаграммы, — и увидела: один уголок не был прикрыт, из-под морока выглядывало слово. Chelone. По-гречески — черепаха.

Она издала звук — наполовину смех, наполовину крик. Ну конечно, Зенон. Элис застыла на месте, потому что Крипке начертали первую из апорий Зенона о движении. Ахиллес соревнуется в беге с черепахой, но даёт ей фору. Когда Ахиллес достигает точки, где прежде была черепаха, та успевает продвинуться вперёд; он добирается до следующей точки, но черепаха опять уходит дальше; поэтому Ахиллес никогда её не обгонит, а движение физически невозможно.

Зеноном давно никто не пользовался, Зенон годился лишь для первокурсников. Любой, кто побывал на семинаре «Введение в магию», уже знал: пространство и время нельзя до бесконечности делить таким способом. Но здесь, внизу, Крипке охотились на изголодавшихся, лишённых рассудка тварей. Крипке обленились.

У неё был мел. Нужна была кровь. Элис протянула руку к ближайшему ведру, но пальцы лишь скользнули по его боку. Она глубоко вдохнула и выбросила руку так далеко, как только могла. Палец зацепился за край. Элис дёрнула на себя; ведро опрокинулось. Кровь залила пальцы, пропитала мел. Кошачья кровь была такой густой и свежей, мел писал так чисто, что всего за несколько секунд Элис вывела на языке математики утверждение, сводившееся к фразе: если бы не математический анализ.

Ноги освободились. Элис прыгнула и откатилась в сторону как раз в тот миг, когда лезвия со свистом рассекли пустоту.

КОГДА ОНА ПРИШЛА В СЕБЯ, КОГДА ПАНИКА отступила, а пульс замедлился, Элис обнаружила, что зверски голодна.

Всё из-за крови зверя. Её запах пропитал воздух — мускусный, солёный, восхитительный. Элис поднялась на колени, резко прочертила пальцами песок, окончательно разрушив ловушку, затем прижалась лицом к туше и застонала.