Она закачалась у края, и снизу навстречу взметнулся воющий поток — неистовая невидимая сила, от которой голова пошла кругом, а колени ослабели. Только не я, подумала она; только не я, не сейчас, ещё нет, только не так. Кровь грохотала в ушах и стихла лишь тогда, когда Элис, пошатываясь, отошла подальше от края.

Она покачнулась и отвернулась. Все деревья Цитадели склонились к ней. Вся злоба бесчисленных душ сосредоточилась на одной точке. Единым голосом они произнесли: Заноза.

Элис побежала.

Она не хотела углубляться в лес, но нужно было бежать от обрыва, а потому оставалась лишь мощёная дорожка через центр кампо. Роща завыла и сомкнулась вокруг неё — листья тянулись следом, ветви загибались крючьями. Весь сад стонал и сжимался. Из листвы проступало множество лиц: рты раскрывались, глаза распахивались, шеи со скрипом поворачивались к ней. Элис спасла инертность леса. Настоящей враждебности в нём не было. Лес так долго приучал себя ничего не чувствовать, что разучился ненавидеть. До самой Элис ему почти не было дела; просто, словно лениво пробуждающееся существо, он определил источник неудобства и всеми немногими доступными ему движениями попытался соскрести её с себя. К ней потянулись усики, но Элис отбила их. Она вырвалась из двора и помчалась по мраморной дорожке. Где-то над ней пронзительно кричала Гертруда, но Элис не стала оборачиваться. Она пронеслась по террасе, мимо статуй и фонтанов, и снова нырнула на узкую лестницу. Свет померк; она не понимала, где находится, чувствовала лишь, как ноги по-прежнему колотят по ступеням и несут её вниз, вниз, вниз.

Она выскочила на первый этаж. Вход преобразился. Деревянная дверь исчезла. Перед ней стояла сплошная каменная стена — невозможная темница без дверей, без окон, без выхода. Гертруда солгала, и Элис оказалась заперта в Дите.

Но это же старый трюк! Элис добежала до стены, увидела гладкую кладку и едва не завизжала от смеха. Если это место построили маги, значит, маги всё ещё рассказывали одну и ту же шутку. Она прекрасно знала текст и могла в точности воспроизвести интонацию первокурсника, который впервые пересказывает её в пабе. Людвиг Витгенштейн когда-то утверждал, что философских проблем не существует — есть только проблемы языка. Что такое двери и окна?

— Двери и окна не выпускают наружу, — прошептала Элис и, не останавливаясь, ринулась вперёд. Иллюзия была такой хлипкой, что для неё даже не требовалось чертить пентаграмму. Элис много раз проходила сквозь неё; тот же трюк она видела у входа на собственную кафедру. — Двери и окна можно закрыть. Здесь нет ни дверей, ни окон, а значит, путь не закрыт. Значит, мне ничто не преграждает дорогу.

Получилось.

Господи помилуй, получилось. На одно мгновение стены сомкнулись вокруг неё во тьме — одно-единственное жуткое мгновение, когда Элис ощутила, что её зажало между мрамором впереди и тянущейся к ней рощей сзади. Затем она вырвалась в залитый ослепительным светом двор, и даже горячий, затхлый воздух показался чудесным облегчением.

Но и там она не остановилась. Промчалась мимо базара, мимо зазывал, скептиков и верующих. Мимо демона Лапласа и истерзанных рукописей. Мимо воющего Цербера и оставленных им тел; мимо огромных ворот — изнутри их никто не охранял, и створки легко распахнулись от толчка. Она миновала смеющегося Парменида, который пронзительно кричал ей вслед, спрашивая, получила ли она то, за чем пришла; бежала прочь от Дита, пока город не превратился в исчезающую точку на горизонте, прочь от Леты, пока берег не остался далеко позади и не скрылся из виду. Она бежала, пока вновь не осталась одна среди дюн, под низко пылающим солнцем, среди выбеленных костей, вдали от утешительной упорядоченности человеческого мира, от всего, что хоть отдалённо напоминало верхний мир; вернулась в пустошь, где смысл всему придавала лишь одна сила — её собственные распадающиеся мысли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Теперь Элис заблудилась по-настоящему.

Она не могла найти Лету. Пока Элис бежала, река исчезла из виду, и теперь, куда бы она ни повернула, отыскать её не удавалось. На горизонте не виднелся слабый чёрный контур, не слышался плеск волн о скалы. До сих пор Ад всегда был ограничен хотя бы с одной стороны, теперь же границ не осталось. Какая бы карта ни была верна — Питерова спираль/пицца/анус или её линейная прогрессивная схема, — Лета одна ограничивала бесконечность. И в евклидовом, и в гиперболическом пространстве прямая, однажды пересёкшая другую, больше никогда её не пересечёт.

При мысли о том, что из этого следует, у Элис всё оборвалось внутри. Если она больше никогда не найдёт Лету, то может вечно брести всё глубже в бесконечность.

Вот беда.

Ориентиров не было. Она не могла найти Цитадель. Не могла найти Дит. Местность сбивала с толку — похоже, нарочно. Земля издевалась над ней. Здесь всё менялось куда быстрее, чем в предыдущих кругах, и всякий раз, подняв глаза, Элис обнаруживала себя в новом месте. Кольцо кактусов превращалось в кольцо камней; далёкий холм при втором взгляде оказывался долиной. По крайней мере, ей казалось, что она не ходит кругами, ведь знакомых примет не попадалось, — но пустыня перестраивалась так часто, что, даже топчись Элис на месте, она могла бы этого не понять.