Но ветка выглядела не так, как обещали архивы. В архивах говорилось об ослепительном цветении, о невозможной жизненной силе. А эта ветка была чёрно-бурой, высохшей и безвольно торчала из засохшего куста. Когда Элис коснулась её кончиком пальца, та отпрянула, как червяк от соли.

Кажется, в темноте прозвучал голос. Но такой тихий — скорее ощущение, чем слово. Нечто вроде: Нет, уходи, оставь меня в покое.

— Что за чертовщина? — пробормотала она.

Она снова коснулась ветки. Та отпрянула ещё дальше, но на этот раз Элис услышала звук отчётливее — уже не смутный шум, а внятный голос, слово, которое едва удавалось разобрать на незнакомом языке. Элис не убирала палец, и по воздуху просочился водоворот шёпота.

Она напрягла слух. Пусть это будет призрак, подумала Элис, пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь составит мне компанию. Но всякий раз, когда она пыталась ухватить одну нить, проследить ход мысли, та снова растворялась в общей массе. Разобрать удалось лишь общую враждебность. Ветка не хотела, чтобы Элис находилась рядом. Куст желал, чтобы его оставили в покое. Но любопытство не позволяло Элис отступить.

На этот раз она двигалась быстро и успела схватить отростки ладонью. Шёпот стал громче. Элис понимала, что это глупо, но болезненное любопытство требовало узнать, что случится, если схватить ветку и просто…

Хрусть.

Ветка сломалась у неё в руке. Куст сжался, весь шёпот разом вскрикнул. Крики были тихими, но до боли жалобными.

Зачем ты это сделала, кричали они. Зачем ты вообще это сделала?

Элис посмотрела на ладонь. Ветка больше не была веткой — лишь уродливым скрученным отростком. Она выпустила его. Тот сморщился и рассыпался в пыль, а на кусте, там, где Элис его отломила, обнажился блестящий кончик, влажный от чего-то темнее крови. Вокруг раны завился дымок — такой же серый, как сущность Тени.

Элис углубилась в кампо и увидела ряды кустов и деревьев — целый сад, переплетение шипов, искривлённых ветвей и прелой земли. Она застонала.

— Вы все?

— Не так громко!

Элис подпрыгнула.

Говорил нарост у её колена — уродливое бугристое утолщение на боку почерневшего дерева. Если наклонить голову под правильным углом, в этом пне можно было различить человеческие черты. Шорох, стон — и нарост превратился в похожую на черепашью голову беззубого старика. Он клацнул дёснами у её пальцев. Элис отдёрнула руку, а нарост захихикал.

— Играю. Всего лишь играю. Не пугайся, милая.

Элис крепко скрестила руки на груди.

— Ты здесь новенькая? — поинтересовался нарост.

— Очевидно, да.

— Присядь-ка вон там, — сказал нарост. — Он тоже недавно здесь.

Элис повернулась туда, куда он указал. Вдоль дорожки стояла каменная скамья. Но больше никого Элис не увидела — лишь новые заросли.

— Кто?

— Не знаю, как его зовут. Имена нам почти ни к чему.

Элис снова посмотрела на заросли и заметила, что поросль у края выглядит моложе и зеленее остальной. Маленькие нежные листья. Ветки ещё не покрылись шипами.

— Садись же, — снова сказал нарост.

Элис осторожно примостилась на краю скамьи.

— И что мне теперь делать?

— Как что? — сказал нарост. — Теперь отдыхай.

Элис скрестила лодыжки и тут же их разомкнула. Ей вдруг стало неловко. Она почти ожидала, что на собственных руках и ногах начнут проклёвываться листья, но ничего не произошло.

— То есть вот так?

— Как пожелаешь. — Нарост втянулся обратно в пень. — Просто успокойся и отдыхай.

— Как отдыхать?

— Позволь разуму блуждать. Скользи, как стрекоза, над прудом своего сознания — и ни за что не цепляйся.

— И тогда я превращусь в дерево?

— Ты пустишь корни, — сказал нарост. — Примешь самую приятную и устойчивую для себя форму, если только сумеешь утихомирить разум.

Грудь Элис сдавило. Рощи были слишком неподвижными, слишком безмолвными. Что-то ужасное таилось в листьях без шелеста, в камнях без плеска воды. Двору был нужен ветер. По животу расползался страх. Элис попыталась его не замечать; напомнила себе, что теперь должна обрести покой, что никто и ничто не причинит ей вреда. Но думать следовало как раз не об этом. Здесь, где не отвлекали ни голод, ни усталость, ни миллион загадок, пытавшихся её убить, Элис осознала: она смотрит в лицо величайшему ужасу — муке каменных пространств. Там, где всё молчит и некуда бежать от грома собственного разума.

В затылке нарастало чудовищное давление — запертые воспоминания требовали выхода. Теперь слушай крики. Теперь чувствуй вкус металла. Теперь чувствуй кровь — невероятные её потоки, застилающие глаза, солёные на языке. Элис и представить не могла, что в человеческом теле столько крови. Паника профессора Граймса — как он резко повернулся к ней, укор в его глазах, как он понял…