— В конце концов, всё сводится к ощущениям, Элис Ло. Боль или удовольствие — зеркальные отражения друг друга. И то и другое лучше мёртвого времени. Здесь время ползёт. Сделаешь что угодно, лишь бы почувствовать. — Он вздрогнул. — О! Прямое попадание!

Одна из голов Цербера метнулась вниз и схватила Тень поперёк талии. Толпа вдоль берега зааплодировала, когда Цербер поднял её в воздух. Внутренности брызнули во все стороны. Челюсти Цербера задвигались, расчленённые куски усеяли песок. Но он не мог этого сделать, подумала Элис; Тени должны были сами рассечь себя пополам, должны были этого хотеть. По двору прокатился громкий радостный крик, и Тени ринулись предлагать свои тела.

— Теперь меня!

— Меня, Цербер!

— Меня!

В голове у Элис раздался высокий звон.

— Руку, Цербер, оторви мне руку!

— Мою голову…

— Мои сочные кишки!

Вот чем заканчивалось существование? Элис хотелось плакать от нелепости происходящего. Теперь она до конца поняла Ад. Увидела его сложный замысел; поняла, что он не случайное подражание ритуалам живых, а жестокое зеркало; что весь смысл этого кармического отражения заключался лишь в том, чтобы с самого начала показать никчёмность жизни. Целью было не исправление, а обнажение самой сути, демонстрация того, что люди — слепо извивающиеся черви, которые копошатся в поисках хоть какого-нибудь чувства. Господи, в отчаянии подумала она, зачем ты создал нас, зачем осквернил вселенную нашей ущербностью, почему не отдохнул после четвёртого дня, довольствуясь безмолвными звёздами?..

Только Тень по имени Гертруда не покинула комнату. Она спокойно стояла у окна, наблюдая за происходящим. Элис испытывала к ней нечто вроде испуганного восхищения — возможно, такое же восхищение школьники чувствуют к строгим красивым учительницам.

— Жалкое зрелище, правда? — спросила Гертруда. — Чего только не сделают ради развлечения.

— Вы не пишете, — сказала Элис.

— О нет. Я отказываюсь.

Элис кивнула на визжащие тела.

— Тогда чем вы отличаетесь от них?

— Я не считаю перерождение ответом, — сказала Гертруда. — Я считаю его бегством. Бегством для слабовольных, неспособных решительно встретить новый мир, неспособных понять: вот и всё, это всё, что у нас есть. — Гертруда отвернулась от окна. Её суровый взгляд встретился со взглядом Элис, и по спине той пробежала дрожь. — Позволите мне показать?

— Оставь её в покое, — сказал Градус. — Твой культ никому не интересен.

— Каждый должен решать сам, Градус.

— Какой культ? — спросила Элис.

— Сообщество, — уточнила Гертруда. — Приходят свободно и свободно уходят.

— Это неправда.

— Вы ведь ушли, разве нет?

— Элис, — настойчиво произнёс Градус. — Доверься мне.

Элис склонила голову набок.

— Но с какой стати?

Гертруда была вопросительным знаком. А Градус привёл Элис в Дит, чтобы насмехаться над нею и тревожить её. Доверять не стоило ни одному из них, но Гертруда, в отличие от него, пока не смеялась над её отчаянием.

В тот момент Элис могла оправдать выбор доводами разума. Профессор Граймс мог быть у Гертруды — скорее всего, был именно там. Уж конечно, Элис не стала бы причислять его к тем кричащим Теням. Но прежде всего ею двигал порыв; порыв и любопытство — хотелось увидеть последнее пристанище грешников.

— Надо же, Градус. — Гертруда склонила голову, и в её голосе прозвучала бархатная угроза. — Кто она для вас?

На мгновение Элис испугалась, что Градус выдаст: она не мертва. Но его лицо опустело. Серость закутала его, как шаль, и он промолчал.

Гертруда протянула Элис руку. Та потянулась к ней, но замешкалась.

— Куда вы меня ведёте?

Гертруда кивнула на стену. Там обнаружилась деревянная дверь, которой Элис прежде не замечала. Гертруда распахнула её, открывая крошечную винтовую лестницу. Куда она вела и насколько высоко поднималась, Элис не понимала; видела лишь узкие каменные ступени, закручивавшиеся в темноту.

— В Мятежную цитадель, — сказала Гертруда. — К выходу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Гертруда скользила вверх, Элис следовала за нею. Во время поездки по Италии Элис поднималась по лестнице флорентийского Дуомо — ужасная затея в разгар лета: четыреста шестьдесят три ступени в удушающей жаре, которые она мысленно считала одну за другой, потому что в тусклой, непроветриваемой, тесной спирали ничто другое не давало сил продолжать. На середине пути у одной женщины случилось нечто похожее на сердечный приступ, и всем остальным пришлось вжаться в стену, пока она с мужем, тяжело дыша, ковыляла обратно вниз. Каждую сотню ступеней в камне появлялось крошечное окно, и все проходившие прижимались лицами к решётке, отчаянно ловя ветерок.