По крайней мере, в верхнем мире оставалась ничтожная надежда, что её состояние изменится, что однажды она проснётся и снова почувствует себя нормально, что откроется дверь, найдётся решение. Здесь обратный отсчёт не вёл никуда. Перемены были исключены. Все события здесь были лишь кучками песка в часах: они тянулись вверх, затем осыпались, снова и снова.

Теперь сад казался таким мёртвым и холодным. Это была не зелень. Лишь воспоминание о ней. Жестокая имитация.

И Элис с ужасающей ясностью поняла: в этом заключалось худшее наказание Цитадели, самого Ада. Наказание, которое они создали себе сами. Если Аристотель и Лейбниц были правы и время — это просто изменение, то для них время закончилось. Но не для всех остальных. А они всё ещё должны были его чувствовать: длительность без телоса. Быть выброшенными за пределы времени — лишиться всего, что двигалось циклами, рождалось, росло, старело и умирало; лишиться предков и потомков; лишиться любого места на древе — и одновременно ощущать каждый дюйм его медленного, неумолимого движения… Господи, какой ужас! Одни пни, тупики, где затихало эхо коротких смертных циклов. Бессмертие здесь не было даром. Ничто не проходило, не становилось драгоценным — а потому ничто не имело ценности. Даже мысли: ни одна из них не была оригинальной, лишь эхо чужих мыслей; всё, что они когда-либо могли подумать, уже лежало в позолоченном ящике, по которому только и блуждал луч прожектора. Ничего не прибавлялось; никаких открытий, никакого восторга. Здесь ничто не росло. Только иссохшие пни времени.

Внезапно кампо словно сжалось вокруг неё. Элис увидела себя погружающейся в рощу, всё глубже уходящей среди укоренившихся душ, пока чёрные ветви не сомкнутся над лицом. Её захлестнула паника, захотелось дёргать ветви, колотить листья, поджечь всё вокруг — лишь бы заставить лес шевельнуться. Ох, заставить его кричать!

— Что ж, — огрызнулась она, — если вы ничего не ждёте, кроме конца света, почему просто не умрёте?

В ответ сплетение ветвей рядом с ней тихо застонало. Элис почувствовала, как куст шевельнулся. Что-то затвердело и прижалось к её плечу. Возник силуэт, которого прежде не было. Покатый лоб; широкая грудь.

— Ну вот, посмотри, что ты натворила, — сказал нарост. — Ты его разбудила.

Элис не понимала, отчего нарост так раздосадован. То, что эта Тень сбросит с себя оцепенение леса, могло быть лишь благом. Более того, настоящее чудо: спустя сто лет кто-то здесь сумел обрести достаточно субъектности, чтобы вновь превратиться из растения в человека.

— Здравствуйте, — сказала она.

Подлесок ответил выдохом.

Весь куст задрожал, словно сжался, а затем с треском из оплетавших ветвей вырвалась Тень. Это был мужчина. Он встал. Оказался довольно высоким — огромная, грузная туша, и все его конечности по-прежнему заканчивались ветками. Лицо казалось серым пятном, но с каждой секундой проступало всё отчётливее. Из тумана возник кривой разрез рта. Нос. Два ярких моргающих глаза.

— Успокойся, — велел ему нарост. — Тише, ладно?..

Он сделал неуверенный шаг. Всем телом качнулся, но устоял на ногах.

— Успокойся, — повторил нарост, теперь уже настойчивее. — Давай сперва подумаем, что мы делаем…

Мужчина решительным шагом двинулся по тропе.

— Постойте. — Элис поспешила следом. — Куда вы?..

Он побежал. Заинтригованная Элис последовала за ним. Мужчина спустился по тропе и свернул за угол. Лес внезапно закончился, и внизу перед ними открылся берег.

— Нет! — вскрикнула Элис, но было поздно. Мужчина с разбега бросился с обрыва и на одно невесомое мгновение завис в воздухе. Затем Лета властно притянула его. Где-то раскрылся водоворот, маня к себе, — и мужчину утянуло вниз.

Она не могла не посмотреть.

Мужчина упал в воду лицом вниз и не сопротивлялся. Несколько секунд он держался на поверхности, затем части его тела стали таять в течении — яркими красками, которые разворачивались длинными густыми лентами. Элис виделись то медуза, то парашют, то шарф фокусника; столько красок из одной точки, неиссякаемый источник воспоминаний, растянувшийся на десять футов, на двадцать; целая жизнь, разложенная на кадры комикса для всеобщего обозрения. Элис уже гадала, насколько далеко они расползутся, когда наконец всё смешалось, расплылось и растворилось в пульсирующей черноте. Обсидиановая гладь Леты стала такой же, как прежде. Поглощала всё, не возвращала ничего.

У Элис закружилась голова. Она пошатнулась.

В ней боролись два противоречивых порыва.

Первым был жестокий укол зависти к этой завершённости — к безумному вихрю красок, которому наконец милосердно позволили угаснуть.

Вторым — лишь теперь она поняла, до чего же сильно не хочет умирать.