Но что ещё оставалось, кроме как идти?

Она не умрёт. Не растворится безучастно и безвольно в черноте. В этом Элис была уверена. Но лишь в этом. Ей требовалось, чтобы этот факт что-то значил, а почему — она пока объяснить не могла. Только смутный проблеск идеи. Скорее даже порыв. Открытый вопрос, нащупывание пути во тьме. Этого было достаточно, чтобы продолжать. Должно было быть достаточно.

Мы ищем, сказала она себе. А когда найдём, поймём, что именно искали.

Время утекало. Она перестала считать дни. Перестала следить за солнцем и луной. Элис подозревала, что луна исчезла: сколько ни искала её на небе, найти не удавалось. Голод и жажда больше не мучили. Когда она всё-таки ела, то чувствовала насыщение, но в остальное время тело казалось чем-то сугубо теоретическим. Должно быть, обмен веществ замедлился; Элис почти не замечала потребностей тела. Возможно, оно замирало, подстраиваясь под ритм Ада, где перемены отсчитывались не часами, а эпохами. Мысленным взором она видела себя обтёсанной до твёрдой, блестящей кости, подобной непостижимым скелетам, которыми была усеяна равнина.

Вот загадка: если в Аду ничто не жило, отчего кости были обглоданы дочиста? Ведь на земле их до блеска очищали ястребы, грифы и ползучие жуки. Смерть отмывали дочиста, потому что жизнь продолжалась; гниение и разложение были ростом; циклы порождали друг друга. Но как смерть полировала себя в этих пустошах, где время застыло? Границы проницаемы, подумала она. Вот оно; другого объяснения нет. Жизнь просачивалась даже сюда, в собственную противоположность; жизнь делала смерть прекрасной и не давала кругу разорваться.

Но выводы из этого были поразительны! Значит, абсолютов не существует, если даже сама смерть не абсолютна. Питер и Гёдель были правы, подумала она. Вселенная неполна, а я — одно из тех подвижных исключений. Но что доказывает сам факт моего существования, кроме того, что я здесь?

Чем дальше она забредала в пустыню, тем более странные вещи ей попадались. Наполовину занесённые песком книжные шкафы. Книги на языках, которых она никогда прежде не встречала. Металлические стержни — серебряные, бронзовые, золотые инструменты, — изогнутые в незнакомые формы, чьего назначения она не могла вообразить. Стоматологические инструменты? Орудия пыток? Или свидетельства иной цивилизации — древней даже для шумеров и месопотамцев? Невероятно. Эти артефакты не совпадали ни с чем из того, что хранилось в её памяти, не вызывали никаких ассоциаций. Это было ново. В ней затеплилось глухое любопытство — угольки пламени открытий, некогда направлявшего каждый её шаг. Элис могла остановиться и изучить находки. Могла стать первым хтоническим антропологом. Но она не знала бы, с чего начать: тексты не поддавались расшифровке, а знаки она не умела даже распознать.

Она вспомнила ещё одну прочитанную теорию об Аде — из махаянского буддийского текста, где утверждалось, что сам мир, подобно людям, проходит циклы жизни, смерти и перерождения. Мир несётся сквозь стадии цивилизации, пока человечество не выжигает себя дотла и всё не погибает в катаклизме — от климатических изменений, мировой войны или любого иного планетарного бедствия, превращающего кипучую жизнь в серый ил. И он становится пристанищем всех душ — от начала времён до настоящего мгновения, — пока по другую сторону не вспыхивает искра и семена жизни не начинают прорастать. Так мир продолжает крениться и переворачиваться, словно огромная монета, а души пересыпаются с одной стороны на другую. Выходит, у Гертруды и ей подобных всё-таки были причины надеяться. Возможно, Ад и вправду не вечен; возможно, пески сдвинутся, и души Дита выйдут наружу владыками какого-нибудь мира.

Но этот миг ещё не настал — прошла тысяча лет, а сколько тысячелетий было впереди?

Иисус постился в пустыне сорок дней и покинул её, лишь устояв перед искушениями Сатаны. Элис не обрела здесь ничего столь же проясняющего. Не прошла никакого испытания. Ей было скучно, она отчаялась и готова была всё бросить; Элис не сомневалась: предложи ей какой-нибудь демон выход, она сразу согласится. Пустите меня обратно в Цитадель, думала она; дайте мне камеру в Желании, читальную кабинку в Гордыне.

Пустыня не очистила её и не сделала лучше. Ничему не научила — разве что одиночество, необъятность вокруг заставляли Элис заново выстраивать и укреплять себя, словно упрямый замок на зыбучих песках. Среди текучести хотелось структуры. Требовалось повторение, ритмичный стук. Я всё ещё здесь. Я мыслю, следовательно, существую. Я Элис Ло, я аспирантка Кембриджа, я изучаю аналитическую магию… Ей и правда нужно было подкреплять эти истины, потому что бескрайняя плоскость грозила размыть чувство собственного «я», пока Элис не останется плавать в ванне бесформенных воспоминаний. Здесь — лица; там — чувства; но во что всё это складывалось? Кем делали её эти воспоминания?