— Уверен, некоторые женщины — добродетельные ангелы. — Профессор Бент фыркнул. — Я не стану делать небрежных обобщений. Я лишь утверждаю, что эта женщина в полной мере воплощала все слабости своего пола. Не все женщины ревнивы, назойливы и пустоголовы. Но эта женщина…

— Да-да, бла-бла, Ева при вашем Адаме, источник всякого зла, — вмешалась другая Тень. — Скучное толкование, вам не кажется? Вы преуменьшаете собственную субъектность и демонизируете жену…

— И что мне делать? — потребовал ответа профессор Бент. — Я написал правду, не больше и не меньше. Не могу же я измышлять доводы лишь для того, чтобы угодить аудитории, которой интересны исключительно феминистские трактовки. Я отказываюсь. Это было бы научно недобросовестно.

— Но это совсем не исповедь, — сказала Тень с моноклем. — Это просто манифест.

— Мне не в чем исповедоваться.

— А за что, по-вашему, вы тогда попали в Ад, идиот?

— Полно, полно, — сказал председатель. — Давайте соблюдать профессиональную этику.

— Сама идея исповеди так викториански устарела, — заявил профессор Бент. — Вы разве не читали Фуко? Scientia sexualis. Исповедь — репрессивная дискурсивная форма, неспособная породить истинное знание. Исповедь — это скрытый стыд, вина, признание под давлением. Но я не позволю растянуть себя на дыбе, понимаете? Не стану лгать ради свободы.

— Не уверен, что фурии читали Фуко, — сказал председатель. — Следует учитывать аудиторию.

Профессор Бент фыркнул.

— Если боги совершенны и всеведущи, они должны быть открыты доводам разума. Боги должны понимать, что подобная форма диссертации устарела и самобичевание ничего нам не даёт. Боги должны желать, чтобы мы освободились от гнёта…

— Зачем мы вообще говорим о богах?

На противоположном конце стола сидела женщина-Тень, слегка отодвинув стул, так что её наполовину скрывали остальные. Тёмные волосы были туго собраны в пучок, и, когда женщина подалась вперёд, Элис увидела суровое лисье лицо. В отличие от остальных, она явно постаралась придать одежде отчётливость. Чёрное платье с высоким горлом, безупречно накрахмаленный белый воротничок, каждая складка юбки тщательно заутюжена.

— А, Гертруда, — сказал председатель. — Хотите что-то добавить? Говорите громче.

Гертруда со скрежетом отодвинула стул и поднялась.

— Мой вопрос: кто вообще хочет перерождаться?

— Только не снова, — сказал профессор Браун. — Все хотят переродиться, поэтому мы здесь.

— Вы не читали «Государство»? — потребовала Гертруда. — Не знаете мифа об Эре? Аякс становится львом. Одиссей становится простым гражданином. Но у порочных нет права выбора. Порочные страдают и в следующей жизни.

— Мы уже это обсуждали, — сказал председатель. — Нет никаких доказательств, что карма влияет на перерождение…

— Да, вы правы, у нас есть лишь априорные рассуждения. Но неужели наших маленьких наказаний достаточно? Неужели вы и правда считаете, что после того, как мы отшлифуем и сдадим работы, высшие силы сочтут возможным переродить нас лордами и леди?

— Мы знаем, что гарантий нет… — начал председатель.

— Кто хочет стать дождевым червём? — потребовала Гертруда. — Кто хочет стать навозным жуком? Или хуже: родиться с человеческим разумом, но без всякой возможности им воспользоваться. В целом человеческие страдания намного перевешивают удовольствия человеческой жизни, а всем нам лишь посчастливилось в прошлой жизни оказаться там, где мы оказались. Но кто из вас смог бы после жилья при колледже оказаться на улице?

— Для того, кто переродится, разницы нет, — сказал профессор Бент. — Вы всё забудете, сравнивать будет не с чем…

— Вот именно, мы всё забудем! — победно воскликнула Гертруда. — Зачем желать, чтобы нашу память выскоблили дочиста? Чем Лета отличается от смерти? Лучше существовать такими, каковы мы есть, здесь и сейчас. Последуем примеру Утренней звезды. Создадим собственный рай в Аду…

— Ладно, Мильтон, — сказал профессор Мэнсфилд.

— Бог не властен над нами, — сказала Гертруда. — Мораль нужна слабым.

— Ладно, Раскольников, — сказал профессор Бент.

— Можете сколько угодно надо мной насмехаться, — сказала Гертруда. — Но я считаю, что Раскольников зашёл недостаточно далеко. В конце его решимость слабеет. Его ошибка в том, что он дрогнул, поддался паранойе, позволил следователю забраться к нему в голову. Но представьте, если бы он сохранил верность своим убеждениям! Представьте, если бы идиотка Соня со всеми её христианскими нравоучениями вообще не появилась — да, представьте, если бы ему не помешала вина…

— Да-да, мы знаем, все читали Ницше: Бог умер и так далее, — сказал председатель. — Но, к несчастью, некая высшая сила решила, что мы заслуживаем наказания, поэтому мы здесь…