Приглушённый глухой удар нарушил вечернюю тишину. Я резко обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как маленький флаффин несётся через лужайку, прижав уши, оранжевым пушистым комком скользя по островкам растаявшего снега. А в двух прыжках позади него мчался волк. Серебристый, огромный, с полной зубов ухмылкой. На мгновение сердце подпрыгнуло к горлу. Потом я расслабилась. Волк не охотился. Он играл, позволяя маленькому флаффину ускользать буквально из-под носа, а затем снова бросался в погоню.

Маленькое создание резко развернулось, когда волк, проскользив, остановился на сугробе, покрытом ледяной коркой. Он стряхнул с шерсти мокрые хлопья снега, совсем как собака, а затем снова потрусил за флаффином, виляя хвостом.

У меня сжалось в груди. Они выглядели до нелепого счастливыми. Под рёбра скользнуло чувство тепла, сладкое и незнакомое. На одно короткое мгновение мне снова стало десять, и я бежала за своим братом по свежему снегу. Я закрыла глаза. Это воспоминание причиняло боль сильнее любого удара. Это было тогда, до того, как долг начал говорить синяками. Когда счастье, настоящее счастье, всё ещё иногда казалось возможным.

Я открыла глаза, а флаффин уже исчез. Раздался хруст. Тяжёлые шаги по снегу. Волк подошёл и сел рядом со мной, гладкий, огромный, с влажной от растаявшего снега шерстью. Он тяжело дышал, язык всё ещё немного свисал из пасти. Очевидно, он наслаждался свежим ночным воздухом. Он сел совсем рядом, но не касаясь меня, и смотрел не на меня, а на море. Я перевела взгляд на его лапы, каждая была размером почти с моё лицо, затем убрала несколько прядей, которые ветер вытащил из косы, уложенной вокруг моей головы, словно корона.

— И каково это, быть волком?

Разумеется, он не мог ответить, но поднял голову, и на мгновение его взгляд встретился с моим. Затем так же молча, как появился, он сорвался с места и исчез среди деревьев.

— Хорошо поговорили, — крикнула я ему вслед, понимая, что веду себя нелепо.

Я смотрела ему вслед, ненавидя странную, пустую боль, которую оставило после себя его исчезновение. Чего я вообще ожидала? Он увидел, что я стою здесь, и подошёл лишь затем, чтобы напомнить мне о моей Клятве. И больше ни за чем.

Прошла ещё минута. Я сказала себе, что пора уходить, что я вышла сюда не ради него. Но эта ложь рассыпалась, стоило мне обернуться.

Волка больше не было. Он снова стал человеком. Высоким, широкоплечим, с длинными ногами, облачёнными в серебристую шерсть. Чёрный плащ окутывал его, словно тень. Его волосы всё ещё были влажными от снега, светлые пряди слегка завивались на концах и падали на глаза, такие же тёмные и безмолвные, как ночное небо.

Он подошёл и встал рядом со мной, пока я снова повернулась лицом к морю. Мы не разговаривали, просто стояли вместе в тишине, наблюдая, как волны разбиваются о скалы внизу.

Наконец я нарушила молчание, ставшее слишком тяжёлым.

— Так вот что это для тебя? Бег по лесу? Побег от настоящей жизни? Прятки? — В моём голосе прозвучала зависть. Я даже не попыталась её скрыть.

Но Кейдж не ощетинился, как я ожидала. Он посмотрел на меня сверху вниз, и меня снова поразило, какой он огромный. Даже не в облике волка он с лёгкостью заслонял свет. С такой же лёгкостью мог раздавить меня.

— Нет ничего плохого в желании сбежать. Жизнь бывает жестокой. Реальность бывает суровой и болезненной. Разве не поэтому ты сейчас стоишь здесь?

Мне хотелось сказать, что я сомневаюсь, будто его жизнь настолько тяжела. Но я прикусила язык и промолчала.

— Тебя это задевает, Реган? — тихо спросил он. — Мысль о том, что у других есть способ сбежать, которого нет у тебя?

Я резко подняла на него взгляд.

— Виктор всё ещё причиняет тебе боль?

Эти слова ударили меня словно пощёчина. Я напряглась.

— Как ты смеешь?

— Как смею? Твой архонт, — это слово он произнёс с презрением, — сбежал при появлении дракона, оставив тебя без защиты, совершенно безоружной. Он извинился, когда ты вернулась к нему в тот вечер?

Меня затрясло.

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы.

Он скрестил руки на груди.

— Приму это за «нет». Нет, сомневаюсь, что Виктор извинялся. И если ты осмелилась спросить его, почему он сбежал, если назвала его трусом и спросила, почему он не обращается с тобой так, как ты того заслуживаешь, как следует обращаться с консорткой, которую должны беречь и защищать, тогда я уверен, что на твои обвинения он ответил жестокостью. Скажи, что я ошибаюсь, Реган. Скажи, что под этим платьем с высоким воротом больше нет синяков.

Он поднял руку, словно собираясь прикоснуться ко мне, и я вздрогнула.

— Не понимаю, какое тебе до этого дело, Авари, — прошипела я, отступая на шаг. — Почему тебя это вообще волнует?

Кейдж не отступил.

— Потому что хоть кого-то это должно волновать.

Я запрокинула голову и рассмеялась.

— Да перестань. Не надо стоять здесь и делать вид, будто дело в заботе. Высококровных не учат заботиться. Нас учат завоёвывать, использовать слабости друг друга. Ты не должен переживать. Ты должен злорадствовать. — Мои губы искривились. — И, возможно, за всей этой показной невозмутимостью ты именно этим и занимаешься.