Я знала, что никогда не отвернётся. Когда-то я считала его опасным. Чудовищем. Но в этом и заключалась наша связь. Не чистая. Не лёгкая. Но нерушимая.

Глава 19

Ветер с моря тянул за подол моего платья, ледяными пальцами пытаясь стащить меня с края утёса, на котором я стояла. Я была слишком близко к обрыву. Земля под ногами стала скользкой от растаявшего снега. Один неверный шаг, и я окажусь внизу, разбившись о зубчатые скалы. Но я не отступила. Травинки пробивались сквозь тающий снег. Согласно преданиям Санграты, первый день Спринграйза был особым временем обновления, временем новых начал, надежды и возрождения.

Но, стоя там в темноте, в конце первого дня весны, когда пропитанный солью ветер резал меня насквозь, я не чувствовала обновления. Я чувствовала себя старой. Жёсткой. Уставшей. В зеркале моё лицо выглядело почти таким же, как всегда. Пока не заглянешь под платья с высоким воротом, которые я стала носить, никогда не узнаешь. Не узнаешь, насколько я избита под всеми этими шёлком и атласом. Не узнаешь, насколько древней я ощущала себя внутри, такой же хрупкой, как иней, который теперь исчезал, уступая место птицам и цветам.

Я обхватила себя руками за плечи. На этот раз я снова нарочно вышла без плаща. Холод был беспощадным, но, по крайней мере, это было наказание, которое я выбрала для себя сама.

Я думала, что хуже с Виктором уже быть не может.

Я ошибалась.

После появления Никсариса в моём кабинете я тем вечером вернулась в наши покои, пылая праведным гневом и впервые чувствуя такую ярость, что она оказалась сильнее моего страха перед архонтом. Я пришла к нему, повысив голос, требуя объяснить, почему он исчез, почему не остался, чтобы защитить меня. Я назвала его трусом, обвинила в бегстве. Какой же дурой я была, требуя чего-то, словно женщина, которая всё ещё считала, будто имеет право чего-то ждать от мужчины, державшего в руках кнут.

Это было ошибкой. Лучше бы я сама откусила себе язык. Мне следовало опуститься перед ним на колени и восхвалять его за то, что он спас меня своим отсутствием. Именно этого он на самом деле и хотел: чтобы ему поклонялись, обожали, боялись. Чтобы его никогда, ни при каких обстоятельствах не ставили под сомнение. Но я никогда не умела сдерживать свой нрав. В детстве меня баловали и нежили, а за мои истерики меня лишь вознаграждали.

Теперь, рядом с Виктором, всё было наоборот. Самообладание значило всё, любой ценой. Я всегда гордилась своей смелостью, но Виктору не нужна была моя смелость. Ему была нужна тень той девушки, за которой он когда-то наблюдал издалека. Красивая игрушка, которая улыбается по команде и истекает кровью, когда её попросят. Он хотел видеть меня сломленной. Послушной. С Блейком мне по большей части удавалось играть эту роль. Блейк никогда многого от меня не требовал. Он всегда был… отстранённым, никогда не стремился к близости, как бы сильно я ни старалась. Между нами никогда не было такой связи. Не такой, какая, казалось, была у него с ней.

С Виктором я поняла, что, оказывается, не так уж хорошо умею быть послушной.

Может быть, та часть меня, что когда-то с готовностью подчинялась приказам, умерла в тот день, когда Блейк разрушил нашу триаду. А может быть, дело было в том, что Блейк никогда по-настоящему мной не командовал. Он уж точно никогда меня не бил, никогда не оставлял на мне синяков. Никогда не причинял мне боль, по крайней мере намеренно.

Рядом с Виктором мне казалось, что я уже сломлена, что хуже быть не может. Но в ту ночь он показал мне, как много мне ещё предстоит узнать о боли. Он уничтожил меня. Не так, как случайно разбивают упавшую на пол фарфоровую тарелку. Нет. Это было медленнее. Дольше. На следующее утро я проснулась на шёлковых простынях, и в некоторых местах моя кожа была содрана до мяса, хотя этого не должно было быть. С тех пор я больше ни разу не повышала на Виктора голос.

Я глубоко вдохнула, и воздух обжёг мои лёгкие. Я убеждала себя, что только этого мне и нужно, воздуха, что мне не хватает лишь простора, свободы холода. Но в глубине души я знала, что надеялась увидеть его. Я не раз ловила себя на том, что ищу его взглядом в коридорах. Это было глупо. Совершенно жалко. Школьная влюблённость в человека, который должен был быть моим врагом.

Если бы Виктор хоть на миг догадался, что творится у меня в голове, когда я думаю о Кейдже Танаке, он бы уже убил меня. Ревность была не в его природе. Он был бы жестоким. Безжалостным. Он бы осушил меня до последней капли. Но, возможно, именно потому, что Кейдж знал, кем на самом деле был Виктор, я не могла перестать думать о нём. Он видел синяки. Видел жестокость Виктора, вырезанную на моей коже, и не дрогнул. Он был единственным, кто знал правду.