Он тараторил — про то, какая красивая Кара, про Хрома, который ворчал на него из загона, про хлеб Кары, вкуснее рыночного — а про ту ночь не сказал ни слова. Я слушал вполуха и следил именно за этим. Раз-другой он был совсем рядом — начинал про то, как спится на новом месте — запинался и обходил тему. Ему всего одиннадцать, а он сознательно, по-взрослому щадил мать.

Морта кивала, поддакивала, а её глаза поверх его макушки всё чаще поднимались ко мне. Дождавшись паузы в трескотне сына, она негромко спросила:

— Смотритель. Вы ведь знаете, что я хочу спросить?

— Приступ был. Тяжёлый. — Я опёрся ладонью о створку. — Мы с Карой его вытащили. Пока что угроза миновала.

— Кровь шла?

— Да, но с той ночи — ни разу. — Про непонятную речь я уточнять не стал. — Но эта дрянь сидит глубже, чем я думал, Морта. Травами и холодом тут долго не протянуть.

— А… — её голос дрогнул, но она откашлялась и упрямо посмотрела на меня. — А чем тогда?

— Знанием, которого у меня пока нет. — Врать ей было незачем. — У меня есть план. Завтра снимут карантин — поеду договариваться, чтобы посмотреть кое-какие записи. Морта, это не быстро. Чтобы помочь мальчику, мне нужно хотя бы две недели.

Морта долго молчала и смотрела на парнишку — Тил под её взглядом старательно улыбался.

— Той ночью, — спросила она наконец сына, — страшно было?

— Я всё проспал! — моментально ответил Тил. — Честно. Лёг и проспал до утра. Мне даже сон снился, хороший, про лошадей.

Он спокойно, старательно, с подробностями врал ей в глаза. Мать знала от Кары, что той ночью сына еле вернули. Он догадывался, что она знает. И оба берегли друг друга как умели.

У меня сжало горло. Старею, что ли…

Я отвернулся проверить засов, с которым всё было в порядке.

Морта молча приняла ложь — только пальцы на краю окошка побелели.

— Слушайся Смотрителя, — велела она. — Ешь что дают. Рубахи я чистые принесла... — Она подняла с земли узелок и запнулась, глянув на запертую створку.

— Оставьте у столба, — подсказал я. — Заберём, как отойдёте. У нас с этим строго.

— Строго... — повторила она, и мне послышалось в этом одобрение. — Две недели, Смотритель. Да?

— Да. Потерпите, — кивнул я.

Женщина ещё раз, долго, посмотрела на сына, потом отняла пальцы от края и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Тил простоял на чурбаке, пока она не скрылась из виду, и слез. Я задвинул заслонку.

— Она ведь знает, да? — спросил он, глядя в створку. — Про ночь. Знает, что было очень плохо?

— Она твоя мать, Тил. Конечно, она знает, — подтвердил я.

— Так и подумал. — Он совсем не по-детски вздохнул. — Просто если скажу сам, она будет плакать при мне. А так — потерпит до поворота. Мне тяжело видеть её слёзы, тоже начинаю плакать.

Возразить мне было нечего.

Вечером он нашёл меня в мастерской, где я перебирал сушёный сбор для его отвара. Постоял у порога, посмотрел, как я щиплю листья, и тихо спросил в спину:

— А если записи не помогут... я умру?

Отложил пучок и повернулся к нему. Вполсилы отвечать было нельзя — фальшь этот пацан чуял без ошибки.

— Не знаю. Подумай вот о чём. Лекари отмеряли тебе срок до пятнадцати лет — так вот, раньше пятнадцати не сдавайся, понял? Ещё целых четыре года, а за четыре года я успею много.

Тил обдумал это со своей всегдашней серьёзностью и кивнул.

— Тогда я пока не буду умирать, — решил он. — А можно я шарик доточу? Нойс сказал, до ужина можно.

— Иди, — отпустил я его. — За ужином чтоб две миски сожрал.

— Ха-ха, а вы так раньше не говорили. Да! Жрать три миски!

— Я же сказал две, — улыбка сама наползла на лицо.

— Три, дядь Рик! Три миски! Жрать! — и он убежал через двор обычным мальчишеским топотом.

Совсем недавно он уставал от обычной ходьбы.

А следом карантин сняли.

Посыльный Канцелярии передал лист с печатью — двор открыт, о любом инциденте сообщать немедленно. Я расписался в получении и пошёл запрягать Хрома.

— К Аэрину? — Кара вышла следом во двор.

— Ага. — Я вывел дрейка из загона. — Обещал же встречный разговор.

— И что просить будешь?

— Старые записи о хвори. Клановые. — Я затянул упряжь, и старый дрейк недовольно заворчал: он полагал, что после ночных смен ему положен отдых, но пора потихоньку поднимать свой статус.

Сам факт того, что я иду не пешком — поднимал мой уровень в иерархии Семи Хвостов. На самую малость, но и это неплохо.

— За бумажки Дарена — бумажки Корфа. — Кара хмыкнула. —Вернись до темноты. И не зли там никого, а то уж знаю твой характер.

— Я сама вежливость, — заверил я и забрался на телегу.

До поместья Жала Хром дотащил меня к полудню. На этот раз меня не ждали, так что у ворот продержали с четверть часа — стража доложила в дом, из дома прибежал слуга, и меня повели через двор к высокому крыльцу.

Замок жил своей жизнью — у дальних построек перекрикивались работники, из кузни тянуло углём.

Аэрин принял меня в кабинете Корфа.