Притворщик уже перевалился на брюхо и смотрел мне вслед. Потом передний краевой сегмент его брони отделился, приподнялся — и коряво повторил мой жест: раскрытой стороной вперёд, затем тыльной и снова раскрытой.

— Кара, — позвал я, и голос у меня окончательно сел. — Открывай.

Засовы лязгнули. Сестра встретила меня белая как полотно, оглядела с ног до головы и только потом посмотрела за мою спину, на зверя.

— Он тебе что... помахал?

— Расплатился. — Я сам запер оба засова, привалился к коробу, и меня догнала дрожь — руки заходили ходуном.

Ух, мать моя…

Что это было?

***

За гривошипом я поехал после полудня, оставив двору три приказа: к Притворщику ближе первой решётки не подходить, кормить только через окно, каждое его новое движение запоминать и пересказывать мне.

Клановая брак-зона пряталась в самом конце огромного земельного участка — три загона под общим навесом, куда клан свозил зверей, на которых жалел корма. Пахло тут старой мочой и прелой соломой — тоска, а не место.

Гривошип лежал в среднем, и сперва я его не разглядел — сплошное серое на сером. Зверь положил голову на борт кормушки и даже не повернулся на мои шаги. Грива свисала с шеи пепельными сосульками. Рёбра можно было пересчитать с десяти шагов. Лапы растрескались, когти загнулись, как старые башмаки.

Управляющий брак-зоной — рыхлый мужичок со связкой ключей на поясе — топтался за моей спиной и заглядывал мне через плечо.

— Вы б, господин Смотритель, не тратились. — Он частил и смотрел в сторону. — Опись при мне составляли. Каналы у него, знаете ли, выгорели, не то что у того гривошипа, с которым вы работали. Старость, говорят. Если б не воля молодого господина — давно б на шкуру свели, да и шкура уже не та...

— Опись с собой? — спросил я через плечо.

— А как же.

— Положи на бочку и не мешай. — Я отодвинул щеколду загона.

Первый час ничего не делал. Перевернул пустую кормушку в углу, сел на неё и смотрел. Час наблюдения до первого контакта, и чем хуже зверю, тем твёрже это правило. За час можно узнать о них куда больше, чем написано на какой-то бумажке.

Дыхание было без хрипов — а я при таком истощении ждал худшего. За час он дважды перекладывал голову, и оба раза без старческой дрожи. В кормушке лежала труха, а подстилку вокруг зверь разрыл до земляного пола. Голодный копает в поисках корней — выходит, жрать он хотел, просто стёртые зубы не для трухи. Значит, до смерти ему далеко.

И последнее. Когда с крыши навеса сорвалась виверра, гривошип повёл ухом. Живой слух.

К концу часа я поднялся, подошёл и положил руку зверю на шею. Он скосил на меня мутный глаз и не отстранился — на недоверие у него не осталось сил.

Я активировал навык и хмыкнул вслух. Сердце ровно толкало кровь, сосуды держали тонус — вся эта машина оказалась целой, ей просто не хватало топлива. Повёл взгляд к стихийным каналам.

Оранжевые линии шли вдоль хребта, как им и положено. И они не были мёртвыми.

Один выгорел, да — чёрный ломкий след, но ток был. Каналы тлели в четверть накала, но по всей длине, а в шести местах выше виднелись тёмные пробки с чёткими краями. До каждой из них канал светился ярче, после — тусклее. Ток упирался в них и глох.

Опись врала.

Каналы забились, как дымоход, который годами никто не чистил —дым просто валит в дом.

Я уже прикидывал работу на месяцы вперёд. Острые края зубов нужно сточить напильником, кормить варёным и мягким, с жиром. Когти расчистить и обрезать, остальное выправит движение. Каналы — разгонный массаж вдоль хребта, дважды в день, тем же движением, каким я рвал спайки в руке Шипа. Такие застои за неделю не разойдутся, но за месяц-полтора разойдутся обязательно. Чуда тут не требовалось. Долгая грязная работа — моя любимая, кстати.

— Собирай перевозку, — велел я управляющему, выходя из загона. — Зверя забираю сегодня. В опись внеси, что принят смотрителем Соляного на восстановление, по уговору с наследником.

— На восста... — Мужичок поперхнулся. — Господин смотритель, да он же не жилец!

— Готов поспорить? — Я повернулся к нему.

— Не буду, — решил он. — Про вас говорят всякое. Телегу дам. И сена берите, всё равно спишу.

А неплохо прилипло сверху — Кара будет довольна, она у нас на хозяйстве.

Всю дорогу до Соляного гривошип пролежал, зарывшись в списанное сено, и только дважды поднимал голову — на запах реки и на крик чаек.

Любопытный — уже хорошо.

Дома я поставил его в загон рядом с Хромом. Старый дрейк подошёл к перегородке, оглядел новосёла, шумно втянул воздух — и завёл длинное утробное ворчание, аж на добрых полминуты.

— Знакомься, гривошип, — перевёл я. — Этот у нас тут главный по возмущению старикан. Привыкнешь.