— Смотри, — сказал Притворщику и поднял обе руки раскрытыми ладонями вперёд. Медленно повернул их тыльной стороной, потом снова ладонями. — Вот они. Оставим детские забавы позади — поздно нам с тобой в прятки играть.

Притворщик не шевельнулся. Только новый узел под бронёй забился чаще.

Я взялся за второй засов — и рука замерла.

Столько времени вбивал в себя и в остальных — не поворачиваться спиной, не показывать рук, не входить. Похоже, моё тело выучило урок лучше головы. Я слушал, как колотится моё сердце — чаще, чем перед Искрой.

Там я знал, что делаю.

Здесь нет.

Потому что эта тварь умела планировать.

За спиной тихо дышала Кара. Если сейчас отступлю — она не забудет.

Отодвинул засов.

Внутри кисловато пахло свежей бронёй — молодым хитином, как от скорпикоров после линьки, только гуще. Зверь всё ещё лежал брюхом ко мне — хороший знак.

Вблизи истинная форма Притворщика давила размером. Лёжа, он был мне по пояс, а под глянцем пластин при каждом вдохе перекатывалась мышца толщиной с моё бедро. Захоти он — от меня осталось бы то же, что от того взорвавшегося хитинового контейнера, когда я накосячил с железой.

Остановился в трёх шагах и дальше не шёл. Ждал.

Пусть последнее слово будет его.

Притворщик медленно повёл головой — и подвинул задний сегмент. Освободил мне место у брюха.

Сесть на предложенное место оказалось самым трудным делом за день.

— Работаем по-моему, красавец, — предупредил вслух. Мой голос для зверя — привычен. — Сначала осмотрю руками. Будет щекотно. Дёрнешься — выйду и больше не зайду.

Ладонь опускал медленно — под конец зверь сам поднялся мне навстречу. Пластины дрогнули, по всему телу от головы к хвосту прокатилась волна мелкой дрожи. Он терпел. Ему было страшно или щекотно, или как это у него называлось.

— Знаю, — сказал ему. — Мне тоже не по себе.

Ладонь легла на шов между третьим и четвёртым сегментами. Брюшные пластины оказались тёплыми.

Резонанс раскрыл поле.

Оно развернулось навстречу так, будто зверь сам подал его к моей ладони. Итак, изучим всё подробно.

Нижний слой, грубый, вёл тело. Второй — боль и жар. Третий оплетал оба сердца и узел-дирижёр. А четвёртый, новый, тот, что тонкой плёнкой под бронёй...

Повторял устройство человеческой кисти.

Пучки волокон расходились к краям пластин, как сухожилия к пальцам, и каждый краевой сегмент брони получал свой отдельный пучок. Вся новая броня была одной огромной ладонью, и зверь учился ею шевелить. Вот зачем ему была нужна линька.

Он вообще не рос, а собирал себе инструмент.

Увлёкшись, я повёл ладонь ко второму сегменту — без предупреждения.

Ошибка!

Зверь мгновенно свернулся — пластины сомкнулись, хвостовой веер выметнулся из-под тела и застыл в сантиметрах от моего горла. Рёбра веера раскрылись, как пальцы растопыренной ладони, и я всем нутром помнил, что эти штуки режут самый крепкий хитин.

Я не отдёрнулся. Ме-е-е-е-едле-е-е-еенно, о-о-о-очень медленно убрал руку туда, где она лежала, и сказал привычным, но чуть охрипшим голосом:

— Моя вина. Предупреждаю: двигаю руку ниже.

Прошло несколько секунд, и веер сложился, втянувшись под тело. Пластины разошлись.

Мы оба сделали вид, что ничего не случилось — но пот ручьём тёк по моему хребту, и зверь наверняка чуял его запах.

Я убрал руку и с полминуты просто дышал, глядя на тёмные сегменты. Воздух в изоляторе казался густым от запаха мускуса и ещё влажной брони.

— Вот, значит, как, — хрипло выдохнул я. — Ну что ж.

Резонанс чётко показывал причину его покладистости. Никакого доверия — голый прагматизм выживания. У задней пары сердец свежая броня легла криво, внахлёст, намертво пережав нервный пучок на стыке.

При каждом вдохе второй слой вспыхивал багровым сигналом боли. Дотянуться туда сам зверь не мог — его анатомия не позволяла выгнуть спину под нужным углом. Скопированная наука была не в состоянии починить собственный корпус.

Ему нужен был я.

— Лежи как лежишь, — велел я, упираясь основаниями ладоней в жёсткий край задней пластины.

Дальше пошла знакомая до скуки работа. Такие защемления я правил сотню раз, только обычно хватало одной руки.

Край подавался туго. Я налёг всем весом — и Притворщик впервые подал голос: низкий скрежещущий стон из всех дыхалец разом, от которого у меня заныли зубы. Хвостовой веер заскрёб по полу.

— Терпи, — выдохнул я сквозь усилие. — Терпи, сейчас. Сейчас отпустит.

Пластина сместилась на палец, под ней мокро чавкнуло — и стон оборвался.

Несколько секунд мы оба тяжело дышали, не глядя друг другу в глаза. Затем я соскрёб в колбу старой слизи со шва — материал, раз уж зашёл — поднялся и впервые за всё наше знакомство пошёл к двери спиной к зверю.

У решётки обернулся.