— Что? — прошептала я вслух. — Как ты оказалась в моей голове?

Тишина.

Сердце забилось неровно.

— Как ты заговорила со мной?

Снова ничего.

Если оцепенение было нормальным явлением, которое говорит с воинами в бою, почему оно шептало мне загадки?

В бою оцепенение всегда давало четкие, безэмоциональные инструкции.

Оно учило меня, куда бить. Оно не шептало двусмысленных фраз о том, что нужно что-то завершить.

— Что значит «лед и пламя»? Ты имеешь в виду, что Аран — пламя? Кто ты, черт возьми, такая? Неужели Песнь Охоты — это как-то связано со льдом? — я огляделась в поисках невидимого незваного гостя.

— Эм, сестра? — с тревогой спросила Люсинда.

Голос не ответил.

— Она слышит голоса. Либо это какой-то проклятый паразит-хозяин, либо её мозг деградировал от слишком большого количества сотрясений, — сказала Джинкс скучающим тоном, будто моя театральность её утомляла. — Скорее второе.

Я скорчила ей гримасу.

— Иди спи. Ах да, ты же не можешь.

— Очень зрело, — Джинкс погладила Фидео.

Мне стало стыдно: я только что подколола двенадцатилетнюю девочку из-за её бессонницы.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке, сестра? — Люсинда прищурила свои слишком знакомые рубиновые глаза.

— Нет, не в порядке. Жуткие голоса обожают со мной разговаривать, и, видимо, вместо материнского инстинкта во мне просыпается желание задирать маленьких девочек.

Аран застонала, открыла глаза и потянулась.

— Ты драматизируешь, Сэйди.

Я сердито на неё посмотрела.

— Женский голос в моей голове только что сказал: «Я — лед. Он — пламя» и «Ты должна завершить это». Наверное, имелись в виду мы с тобой, так как ты здесь единственный парень. Ну, вроде того. Я не знаю.

Я прижала ладони к глазам.

— Это был голос оцепенения, но я его не активировала, так что теоретически говорить со мной было невозможно. Почему эти голоса вечно твердят о нас? Что всё это значит?

В комнате воцарилась тишина.

По крайней мере, теперь все впадут в панику вместе со мной, и Аран наконец поймет, насколько серьезна ситуация.

— О нет, — сказала Аран, хватая бумажный пакет из ванной и часто задышав в него.

Я хрипло подтвердила:

— Вот именно! — и тоже принялась дышать в пакет.

Аран снова натянула маску для сна на глаза.

— Бог солнца, вероятно, осознал, какой я потрясающий мужчина, и хочет сказать мне, насколько я сексуален. Видимо, тебе нужно завершить свое предназначение, передав мне это.

Официально.

Я была на грани того, чтобы придушить лучшую подругу.

Джинкс прыснула со смеху, а Люсинда улыбнулась. Джала и Джесс проснулись и оглядывались по сторонам, не понимая, что происходит.

— Джинкс, держи гламурного хорька, — скомандовала я.

Она прижала Фидео к себе, а я с боевым кличем бросилась на Аран, целясь локтем вниз для максимального эффекта.

Даже с повязкой на глазах, для Аран это не было честным боем.

— Драка, драка, драка! — радостно визжали девчонки, пока мы барахтались в шелковых простынях, а я пыталась запихнуть бумажный пакет Аран в глотку.

Потасовка быстро закончилась.

Аран придавила меня своим предплечьем за трахею, а мою левую руку вывернула за спину под ужасным углом.

Она улыбнулась мне — всё еще с маской на глазах — сверкнув идеальными белыми зубами.

— Признай, что я сексуален.

— Тут происходит что-то серьезное, — пожаловалась я. — Я костями это чувствую. Может, я — лед, а ты — пламя. Наверное, нам нужно что-то сделать вместе. Жуткие стихи говорили о нас нечто подобное. И вообще, ты меня обездвижила только потому, что твое мужское очарование делает тебя крупнее и сильнее.

Аран покачала головой, не снимая маски.

— О, глупая и невинная Сэйди. Очарование — это мираж. Оно заставляет меня казаться шире и мужественнее, но на самом деле оно никак не меняет мою физическую форму. Ты просто так это воспринимаешь.

У меня отвисла челюсть.

Руки, которыми она прижимала меня к кровати, были чертовски сильными, я перестала чувствовать конечности там, где она давила.

Тут я вспомнила, что она сказала:

— Я не невинная.

— Значит, ты наконец признаешь, что ты глупая? — лениво спросила Джинкс, поглаживая Фидео.

В том, что случилось дальше, я винила страх, всё еще пульсировавший в моих венах из-за того голоса.

— Значит, ты признаешь, что ты невыносимая? — огрызнулась я на двенадцатилетку.

— Значит, ты признаешь, что ты дура?

— Значит, ты признаешь, что ты ростом с садового гнома?

Темные глаза Джинкс стали жестокими.