Удар пришелся глубоко — глубже, чем когда-либо в ее жизни. Унижение от очередной измены само по себе было невыносимым. Но то, что Антон переспал с ее подругой, умножило эту боль в тысячу раз. Все те моменты, когда она теряла бдительность рядом с Лизой, все случаи, когда открывала перед ней душу и показывала уязвимость, — Лиза ведь наверняка втайне посмеивалась над ней. Они смеялись над ней вдвоем? Издевались над ее наивностью?

От одной только мысли о них вместе скручивало желудок, будто ее избили. Ночью Гвен стало плохо. Ее вывернуло прямо на пол кухни. Захлебываясь слезами, она сама же оттирала эту блевотину.

Когда праведный гнев уступил место жалости к себе, она включила песню «Take Me as You Please». Под нее можно было выть в голос, не заботясь о том, насколько жалко выглядишь. Да и почему бы нет? Жизнь разлетелась на куски. Она осталась одна с двумя маленькими детьми. Муж и одна из самых близких подруг предали ее. Она свернулась на диване рядом с Сабабой, проглотила таблетку ксанакса и закрыла глаза, слушая, как трек играет по кругу, пока окончательно не провалилась в забытье.

— Я просто… я решила начать избавляться от вещей, — Гвен проходит в столовую, чтобы оценить масштабы ночного погрома. Она не помнит, как притащила сюда «Оливетти Леттера» Антона, винтажную итальянскую пишущую машинку небесно-голубого цвета, но наверняка это сделала она, потому что машинка валялась прямо поверх его зимних пальто на полу.

Барб встает и идет за ней.

— Похоже, кто-то закатил небольшую истерику. Что ж, ты имеешь на это право. Но так дела не делаются, милая. Нужно все убрать до того, как мальчики начнут задавать вопросы. — Она наклоняется и поднимает печатную машинку. — Надеюсь, ты не собиралась ее выбросить? Тебе не приходило в голову, что Джорджу и Рафи, возможно, захочется оставить хоть какую-то память об отце?

Гвен чувствует, как вспыхивают щеки. Ей так же стыдно, как в десятом классе, когда мать нашла ее дневник и узнала, что Гвен подрочила Скипу Блэндону после рождественской вечеринки в клубе. Она снова чувствует себя сопливой девчонкой, такой же эмоциональной, незрелой, безалаберной и ни на что не годной.

— Что происходит, Гвен?

— Что происходит? — Она резко оборачивается к матери, ища хоть каплю сочувствия или поддержки. — Моего мужа убили пару дней назад. — Гвен смахивает слезы. — Антон мне изменял. Ясно тебе? Он снова мне изменял, и на этот раз с моей знакомой. С соседкой.

Барб шумно втягивает воздух:

— Не с той ли садовницей? С кудрявыми волосами?

— С Эйми? Нет. Не с ней. С другой. С той самой, которая, между прочим, сидела с мальчиками. Которая тебе звонила.

Гвен слышит, как у матери перехватывает дыхание.

— Ты уверена на все сто? Нет ни малейшего шанса, что ты ошибаешься?

Гвен выдвигает стул и садится.

— Может, и есть. — Вопрос матери выбивает почву из-под ног. Остается крошечная, призрачная вероятность, что ручка из«Le Cannu» на самом деле принадлежала Антону, Маркус просто ее одолжил, и так она оказалась в доме Лизы. Что все это просто одно гигантское недоразумение, а она накрутила себя и сделала чудовищные выводы. — Но я уверена, что это правда.

Мать опускается на соседний стул:

— Уверена?Как объяснить Барб то, что подсказывает чутье? Как изменилось поведение Антона за последние несколько месяцев: он казался более жизнерадостным, перестал метаться, как зверь в клетке. Как он начал спускать деньги, которых у него не было. Как текст вдруг полился из-под его пера сам собой. Как объяснить черновики в его блокнотах — якобы художественный вымысел, который на деле им вовсе не являлся? Или эту чертову ручку?

Нет, по отдельности ни одна из этих деталей не тянула на неопровержимую улику. Но, сложенные вместе, они вели к одной-единственной правде, и Гвен знала это каждой клеточкой своего существа.

— Милая, думаю, нам обеим не помешает выпить, прежде чем мы за это возьмемся.

— Мам, нет еще и двух часов.

— В Ливерпуле уже семь вечера, а бабушка Энн была оттуда родом, так что давай выпьем за нее.

Она поднимается. Ровно этой же отговоркой мать пользовалась в детстве Гвен, когда та приходила из школы и заставала ее уже навеселе. Барб возвращается с двумя стаканами, до краев наполненными темной жидкостью с позвякивающими кубиками льда.

— Что это? — спрашивает Гвен, беря стакан.

— «Джек» с колой. «Джек» притупит боль, а кола взбодрит. И не спорь. Просто пей.

Они чокаются и делают по большому глотку.

— Так вот, возможно, ты и права насчет Антона. И насчет этой стервы-соседки. Но тебе нужно решить, насколько сильно ты позволишь этому влиять на твою дальнейшую жизнь. Знаешь, как говорят: историю пишут победители. И в силу того, что ты все еще жива, победитель здесь — ты. Он мог быть профессиональным писателем, но теперь эту историю предстоит писать тебе. Как ты себя поведешь, что ты скажешь своим мальчикам, всему миру, самой себе и, черт возьми, даже этой мерзкой бабе именно это и станет истиной. Отнесись к этой ответственности на полном серьезе.

— К чему ты клонишь? — спрашивает Гвен. — Сделать вид, что ничего дурного никогда не было?