Однако от углубленного анализа эмпирических исследований у меня глаза разбегаются, а мой профессор, кажется, полный придурок. Я его еще даже не видела, но пока его задания — просто убийственные — без каламбура, — а он даже не соизволил выложить первую видео-лекцию, только задал чтение.

Что нормально, просто это не мой предпочтительный формат.

Мы уже почти спустились с холма, когда Кронк снова дергает поводок, на этот раз сильнее, рывком увлекая меня вперед. Моя рука инстинктивно летит придержать Мэгги за спинку, хотя она закреплена так надежно, что никуда не денется.

Он точно заметил белку, которая метнулась через лужайку. Поводок натягивается в моей руке, впиваясь в ладонь с каждым его рывком. Его чистая сила угрожает сбить нас обеих с ног, и я готовлюсь отпустить его и надеяться на лучшее, иначе он протащит меня через весь кампус, как тряпичную куклу, за которую он меня, видимо, принимает, что было бы обычно и вполне нормально, если бы не Мэгги.

Прижимая ее одной рукой к себе, я отчаянно пытаюсь размотать веревку. Она так туго намотана на мою руку, чтобы удерживать его рядом, что я не уверена, что смогу ее освободить, прежде чем он опрокинет нас и потащит к своей цели. Я пытаюсь осадить его назад, тяну к себе, а он продолжает тащить меня вперед.

Веревка врезается в ладонь еще сильнее.

— Кронк. Pfui!

Это круто — учить собаку командам на чешском, пока мне не приходится орать на неё посреди улицы как психопатка. Это привлекает куда больше внимания, чем можно подумать.

Мое лицо горит от смущения, пока он тащит меня, игнорируя мои протесты. Он очень хорошо выдрессирован и обычно слушается, но, кажется, не может бороться со своими базовыми щенячьими инстинктами, которые велят ему пасти стадо, когда маленькое пищащее животное изо всех сил пытается убежать от него подальше.

Мы приближаемся к людям, обедающим за столиками для пикника возле студенческого центра, — именно этого я и не хотела.

Люди пялятся.

Они пялятся, пока он тащит меня.

Пялятся, пока я ору все ругательства, какие только могу вспомнить, на чешском и некоторые на английском.

И пялятся, когда я, крутанувшись, теряю Кронка, спотыкаюсь и лечу назад через край металлической скамьи, приземляясь прямо на задницу.

На колени самому красивому мужчине, которого я когда-либо видела.

И на его сэндвич.

На моих спортивных штанах теперь точно есть соус.

Я временно лишаюсь дара речи; наполовину потому что в ужасе, наполовину потому что на его лоб небрежно упал темно-каштановый локон. Я не могу отвести взгляд достаточно долго, чтобы собраться с мыслями.

Так что я сижу.

С открытым ртом.

У него на коленях.

Без слов, потому что… у него красивые волосы?

У него еще и грудь красивая. Я бы знала, потому что моя рука на ней.

Я отдёргиваю её, как только осознаю, и прижимаю ладонь к затылку Мэгги, все еще дыша ртом на этого мужчину, который смотрит на меня с озадаченным выражением лица.

Тихое агуканье — её первый настоящий смех — выводит меня из ступора. Её радость от моего унижения заставляет и меня выдохнуть короткий смешок.

Я смотрю вниз, на нее, улыбающуюся мне из своей переноски, беру себя в руки и, наконец, отлипаю от коленей мужчины.

— Позвольте помочь, — его глубокий голос скользит по коже у основания горла, а большая рука ложится чуть выше моей тазовой кости. От его прикосновения пробегает электрический ток, создавая магнитную силу, которую я не считала возможной между двумя людьми, еще не обменявшимися и парой полных предложений.

Он встает, ставит меня на ноги, и в этот момент подбегает Кронк с наполовину съеденным шестидюймовым сэндвичем в мохнатой пасти. Я стону, переводя взгляд с одного человека на другого вокруг нас. Не знаю, у кого именно он стащил сэндвич, но подозреваю, что у той блондинки, которая сейчас сверлит меня взглядом через двор.

Я отворачиваюсь от нее и невольно скольжу взглядом по крепкому торсу мужчины. Нечасто увидишь студентов, так нарядно одетых во вторник утром, но на нем даже свитер крупной вязки смотрится хорошо. Я вдруг остро осознаю свои мешковатые треники и выцветшую футболку Paramore, но выглядеть красиво — это не та цена, которую я плачу за право существовать в одном пространстве с симпатичными мужчинами.

Даже если бы и платила, на мне всё равно в любой момент были бы пятна свежей срыгнутой еды спереди и тонны собачьей шерсти на леггинсах.

— Ваша собака довольно милая.

Кронк проглатывает остатки сэндвича целиком и устремляет взгляд вверх, на него. Мой пес — сама невинность, пока тот почесывает у него за ухом.

— Но это заставляет меня особенно радоваться, что я кошатник.

Прямо сейчас я жалею, что не кошатница. Или любительница хомячков. Или змей. Кто угодно, только не хозяйка этого огромного лохматого комка дури.

Увы.