Он шумно выдыхает через свой кривой нос. Он вечно выглядит так, будто кто-то когда-то врезал ему прямо в лицо, и меня нередко накрывает укол зависти, что этой чести удостоилась не я.

— У меня сегодня нет времени на твою хрень, Куинн.

Это не тот Маршалл Айвор, которого студенты обожают как своего декана. Для них он играет роль.

Мне же такой вежливости не достается.

Все это лишь маска, скрывающая его истинное лицо. Он годами выстраивал этот фасад, даже устроился на эту работу, словно она ему действительно нужна. На самом деле ему вовсе не обязательно работать – оба моих родителя происходят из богатых семей. Но ради приличий он выбрал службу в местном университете. Так социально приемлемее, чем оставлять пространство для вопросов о происхождении его состояния – обычная практика для всех членов Ассамблеи до него.

Люди все равно строят догадки, и, по правде говоря, они не так уж далеки от истины, когда в тех же шепотах мелькают слова вроде «вымогательство», «торговля» и «киберпреступления».

Я поудобнее устраиваюсь в кресле, сползая еще ниже, закидываю ногу на ногу и запрокидываю голову к потолку.

— Ближе к делу, пап. Новый семестр – новый ад. Чего ты хочешь?

Список предлогов, которые он за эти годы выдумывал, чтобы заставить меня с ним говорить, длиннее моей чертовой руки, но нет ничего, что удержало бы меня здесь дольше необходимого.

— Твоя мать плохо себя чувствует.

Я фыркаю. Значит, без хождений вокруг да около.

Она плохо себя чувствует уже давно. Это ничего не меняет. Я даже не смотрю на него – мне все равно. С самого детства я была не такой, как другие.

— Если бы ты могла просто заехать…

Я резко вскакиваю, собираясь уйти, не давая разговору продолжиться.

У меня нет ни малейшего желания слушать очередной мусор о примирении нашей разрушенной семьи.

Отказывают ли у моей матери органы по одному или все сразу – мне без разницы. Я бы и глазом не моргнула, если бы она прямо сейчас упала замертво передо мной, и в этом нет ничьей вины, кроме ее собственной.

Я всегда считала смерть окончательным освобождением, великим уравнителем, придающим нашим историям поэтическую завершенность. Ей еще повезло, что столь жалкое существование вообще имеет конец. Хотя я уверена, она верит в какой-то извращенный бред о том, что это вовсе не конец… и если вдруг это правда, я надеюсь, что всю вечность она проведет в мучительном раскаянии за ту жизнь, которую выбрала.

То же самое касается и моего мудака-отца.

Я уже почти у двери, когда он вскакивает и бросается ко мне. Он хватает меня за плечо – мелочный жест доминирования, который он использует всегда, – и это бесит меня каждый раз. Раньше я думала, что это его способ проявить привязанность, но чем старше я становлюсь, тем грубее он это делает.

Не то чтобы похлопывание по плечу вообще можно было назвать нормальным проявлением любви к ребенку, но когда это все, что ты когда-либо знал, ты берешь то, что дают.

— Не уходи, Куинн. Возможно, ты еще пожалеешь об этом.

Я дергаюсь, высвобождаюсь и продолжаю идти.

То, что у нас общая ДНК, дает ему иллюзию, будто он может мной помыкать. Этого никогда не было и не будет.

Он потерял возможность иметь со мной отношения много лет назад.

Они оба ее потеряли – он, выбрав отвратительную компанию вместо семьи, а моя мать – поддержав его ради своей драгоценной репутации, той самой известности, которая в итоге приносит больше вреда, чем пользы.

Тот ущерб, который они нанесли мне в детстве, куда страшнее всего, что они могли бы сделать сейчас. И чем дальше я от них обоих, тем лучше.

Он годами размахивал моим трастовым фондом у меня перед носом, чтобы держать меня в узде, и хотя я хочу эти деньги, я и так дожила до этого момента без них. Скоро я закончу учебу и смогу законно получить их, окончательно разорвав с ним связь. Это так близко, что я буквально чувствую вкус свободы.

Есть во мне и маленькая часть, которой все равно, увижу ли я от него хоть цент, если это будет означать, что я больше никогда его не увижу.

Но я слишком долго играла по его правилам: учусь там, где он хочет, прихожу, когда он зовет, даже если не всегда делаю то, о чем он просит. Почему бы не довести это до конца? Денег там больше, чем я когда-либо заработаю в академической среде, и нельзя сказать, что эта мысль меня совсем не радует.

Сжимая дверную ручку, я оглядываюсь на него. Его челюсть напряжена, взгляд неподвижен.

— Мы оба знаем: ты буквально ничего не можешь сказать, чтобы мне стало хоть сколько-нибудь не плевать.

Я распахиваю дверь и захлопываю ее за собой. Звук эхом разносится по опустевшему коридору, и я не оборачиваюсь.

***

Маршалл