Парковка напротив моего офиса пустует к тому времени, когда я наконец выволакиваю себя после очередного дерьмового дня. Гулкая, давящая тишина здесь вторит той горечи, что разъедает меня изнутри после очередной бесплодной стычки с Куинн. Ее упрямый отказ признавать свою семью приводит в бешенство. Время моей жены на исходе, и хотя моя дочь не знает этого, мое — тоже.

Все, что нужно сделать Куинн — вытерпеть несколько месяцев семейных обязательств.

Но нет.

Она отмахивается от болезни матери, словно от досадной мелочи.

И даже меньше.

У неё нет желания мириться ни с кем из нас, несмотря на все мои попытки загладить вину.

Может быть, она действительно ненавидит нас обоих так сильно, как утверждает?

В моей жизни много сожалений. Я не жалею о деньгах, которые заработал, или о комфортной жизни, которую они обеспечили моей жене, но я глубоко сожалею о том, что сделал ради этого богатства. Я жалею, что не был рядом с дочерью, и о тех решениях, например, о том, что позволил ей уехать жить к тете, когда она была ребенком.

В то время это казалось очевидным решением. Я хотел, чтобы все, особенно «Ассамблея», думали, что она мне безразлична. Это был мой способ уберечь ее от их внимания и любой потенциальной опасности.

Не говоря уже о том, что жизнь без ребенка была намного проще, а мои тайны — в большей безопасности, когда они были скрыты от посторонних.

Я понимаю, что не заботился о ней так, как должен заботиться отец. Годами мой разум был затуманен наркотиками, что омрачало рассудок и делало меня неспособным быть тем отцом, который был ей нужен. Я был настолько сосредоточен на защите ее и той секретной информации, что собирал годами, что не уделял должного внимания нашим отношениям.

Ее мать просто соглашалась со всем, чего хотел я, — послушная, запуганная домохозяйка, которой она всегда и была.

Теперь мы оба расплачиваемся за ту дерьмовую жизнь, которую вели, — неизлечимыми болезнями.

Обнаружить в пятьдесят два года, что у тебя рак поджелудочной, — это заставляет желать провести оставшееся время в покое. Но «Ассамблея» мне этого не позволит, да и не скажу, что я заслуживаю чего-то иного.

Я знаю, что не могу исправить причиненное зло, но я хочу загладить вину, как только смогу, — извиниться. Если мне все равно умирать, я мог бы хотя бы попытаться вырваться сейчас. Если «Ассамблея» решит меня убить, по крайней мере, это сократит мою жизнь всего на год или около того.

Мне просто нужно связать все концы, и на первом месте в этом списке — заставить Куинн доверять мне хотя бы пять секунд. Она в этом дерьме глубже, чем думает, и мне нужно, чтобы она поняла, насколько; как я все эти годы использовал ее как свою маленькую хранительницу тайн.

Со временем она и сама догадается, но я бы предпочел, чтобы она услышала это от меня, а не когда кто-то будет выпытывать это у нее, приставив гребаный нож к горлу.

Я почти уверен, что никто не знает, на какие крайности я пошел, что я сделал, чтобы получить неоспоримые доказательства, которые можно было бы использовать против этого общества. Я знал, что они мне понадобятся, если когда-нибудь появится причина уйти, и это время наконец пришло. Но где-то в глубине сознания теплится мысль: я знаю, на что они способны, чтобы найти информацию, которая, как им теперь известно, у меня есть.

На что способен был и я сам, когда-то, ради других целей.

Моя машина стоит под умирающей лампой в самом дальнем, самом тёмном углу парковки. Мерцающая лампочка над головой отбрасывает на автомобиль жуткий, прерывистый свет. Я открываю машину и рывком распахиваю заднюю дверь, чтобы закинуть туда портфель, и в этот момент свет, вспыхнув в последний раз, гаснет окончательно. Вздохнув, я закрываю дверь и тянусь к ручке водительской двери, но, не успев открыть, меня рывком сбивают с ног. Затылок с тошнотворным звуком ударяется о бетон, оставляя меня оглушенным и дезориентированным.

Разум отчаянно пытается понять, что происходит. И как только картина начинает складываться, на меня со всех сторон обрушиваются удары ногами. Ног слишком много, чтобы счесть, и каждая добавляет новую волну боли, от которой темнеет в глазах. Паника накрывает резко и удушающе, я давлюсь собственной кровью, пытаясь вдохнуть, но дыхания нет. Пытаюсь поднять руки, чтобы защитить себя, но они словно налиты свинцом и не слушаются.

Моя участь была решена в ту секунду, когда я намекнул, что хочу уйти; уйти от того единственного, что отбрасывает гнилую тень на каждую частицу моей жизни. Я должен был знать, должен был держать язык за зубами. Но ничего более неизбежного, чем этот момент, никогда не было, и я был самонадеян — глуп, — надеясь на иное. Как я мог думать... Как я мог...

Все исчезает — боль, паника — все мысли ускользают, когда тьма смыкается вокруг. Моя последняя мысль — о Куинн, и о том, как я надеюсь, что она выберется из всего этого невредимой.

2

ОГРОМНЫЙ ЛОХМАТЫЙ КОМОК ДУРИКУИНН

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ…