Если ты внутри, ты внутри навсегда — урок, который, как я могу лишь предполагать, мой отец усвоил совсем недавно, и усвоил жестко. Его самонадеянная вера в собственную неприкосновенность, в то, что закон ему не писан, судя по всему, распространялась и на то самое общество, которое внушило ему это чувство. Могу только предположить, что его ощущение безнаказанности в конце концов его и подвело. Защита, которая, как он считал, у него была, — благосклонность, которая, по его мнению, должна была его обезопасить, — в конечном счете иссякла.

В голову закрадывается мысль — как легко это могла быть я. Наверное, я не единственная, кто всегда прекрасно осознавал, как мало значила для своего отца. По крайней мере, на этот раз это обстоятельство сыграло мне на руку.

Как легко история могла повториться…

Тяжесть безвременной смерти Офелии ощущается по всему кампусу, но сильнее всего она на кладбище, где стоит памятник ей. Каменное лицо выражает скорбь, отбрасывая длинную тень на окружающие могилы.

Почти все избегают тропы, что вьется вокруг этого холма, поэтому это мой любимый путь к занятиям, и именно здесь я выгуливаю Кронка каждый день около полудня.

Мой пес — большой пушистый дуралей с гладкой черно-подпалой шерстью, хотя по тому, как он держится, вы бы никогда не догадались, какой он милый на самом деле, — он словно всегда на посту, уши навострены, взгляд острый, будто готов защищать меня ценой своей жизни. Но на самом деле он неженка, все время тычется носом в руку, прося, чтобы его погладили, или отвлекается на белок.

Круз говорит, что мне стоит следить, чтобы он делал свои дела где-нибудь еще до того, как мы придем сюда, потому что меньше всего мне нужно, чтобы он нагадил на чью-то могилу и разгневал духов, ведь ходят слухи, что в Хилл-Плейс водятся привидения.

— Убедись, что он все сделал до того, как мы придем сюда, — говорит Круз. — Тебе же не хочется злить духов.

У меня никогда не пробегала дрожь по спине, как, по словам других, бывает с ними у ворот кладбища — или в любой другой части школы, — и я не верю в призраков. А то, что мы редко кого-то здесь встречаем, — просто жирный плюс.

В детстве кладбище за моим домом было моей игровой площадкой. Я часами каждый день бродила между рядами могил, проводила пальцами по выветренным датам и шептала имена, выгравированные на каждом камне. Воздух там был тяжелым и неподвижным, совсем как в Хилл-Плейс. Для меня это было просто продолжением моего двора, единственным местом, куда, казалось, не могли добраться мои родители; им было слишком лень тащиться на улицу, чтобы выслеживать меня, а моим няням было глубоко плевать, лишь бы я проводила время незаметно и не попадалась на глаза. Постоянное присутствие смерти меня не смущало; я была невосприимчива к историям о призраках, как и сейчас.

Мэгги, кажется, тоже все равно.

Она удобно устроилась у меня на груди, ей тепло, несмотря на прохладный воздух в это время года. Ветер треплет мои длинные темные волосы, бросая пряди на лицо. Кронк тянет поводок, пока мы идем по извилистой тропинке вдоль края склона.

Это мой четвертый год в университете Сайпресс, и Мэгги — третий ребенок, с которым я нянчусь за это время. Я стараюсь не привязываться, потому что каждый раз все заканчивалось быстро, но в этот раз особенно трудно, потому что Мэгги такая крошка и чертовски милая. У нее такие большие любопытные глаза, которые, кажется, все замечают, а пухлые щечки делают ее похожей на маленькую куколку. Волосики у нее только начинают появляться, мягкие, светлые, почти прозрачные, а когда она пытается засмеяться — издает такой высокий, писклявый звук — невозможно не улыбнуться.

До этого я присматривала за совершенно диким малышом и за одиннадцатимесячной девочкой, которая больше всего на свете любила дергать за волосы и за мое кольцо в носу.

Мэгги — безоговорочно моя любимица.

Ее родители — профессора, поглощенные своей карьерой. Несмотря на рекомендуемые шесть недель декретного отпуска, ее мама вернулась к работе, казалось, в мгновение ока. Сегодня Мэгги четыре месяца. Это значит, что я почти три месяца любила ее каждым фибром своей души, а сегодня утром ее родители сообщили, что сокращают расходы. Бабушка приступает, а я увольняюсь.

Часть меня в это не верит. Думаю, когда я отказалась от выходных, которые они мне предлагали, когда мой дорогой папочка отбросил коньки, они, скорее всего, беспокоились больше о моем душевном равновесии, чем о чем-либо еще. Реагировать так, как отреагировала я, — ненормально, но я не собираюсь притворяться или скрывать свои чувства. Если бы они знали, что он был за человек, они бы чувствовали то же самое.

Потеря работы стала последней каплей. Я начала день в плохом настроении после того, как провела большую часть ночи, корпя над теоретическими объяснениями и поведением преступников в случаях с множественными убийствами для анализа конкретного дела в рамках задания. Я отправила свою тяжелую работу глубокой ночью, только чтобы проснуться через несколько часов и получить предельно краткое электронное письмо: «Это неправильно. Переделать».

Я думала, что изучение убийств и серийных убийц будет увлекательным. Изучение умов тех, кто танцует на грани жизни и смерти, раскрывает глубочайшие истины о человеческой природе.