В ту секунду, когда грань между невыносимой болью и диким наслаждением стирается, всё внутри меня обрывается, и я окончательно разлетаюсь на куски. Хватка Дреда на моём горле ослабевает, и кровь ударяет в мозг оглушительным потоком, от которого перед глазами всё темнеет. Из моей груди вырывается нечеловеческий крик. На несколько мгновений время замирает, моё тело каменеет и немеет, пока киска бьётся в конвульсиях на его безжалостном языке и сжимается вокруг его пальцев. С широко распахнутым ртом и нахмуренным лбом я смотрю, как он пристально наблюдает за мной. В его глазах теперь отражается ещё более тёмное благоговение, почти одержимость, но я слишком глубоко погрязла в этом кайфе, чтобы осознать происходящее.

Затем, словно Бог нажал на «play», я оживаю, издавая очередной вопль. Дред больше не мешает мне откинуться назад, и позвоночник ударяется о скамью, а затем выгибается дугой, так что лишь голова и задница касаются опоры. Теперь я обеими руками вцепилась в его волосы, притягивая к себе с такой силой, от которой даже он не в состоянии освободиться. Я больше не слышу звуков, срывающихся с моих губ, но я знаю, что никогда прежде не издавала ничего подобного.

Я почти ничего не осознаю, кроме своих неистовых конвульсий и сокрушительного экстаза, захлестнувшего моё тело. Я заложница этого чувства; моё сознание забилось в угол собственного тела, не в силах помешать тому хаосу, который он в нём учинил.

Как только всё стихает, из моей груди вырывается рыдание — единственный выход для того абсолютного опустошения, что я только что пережила. Я прижимаю ладонь к губам и зажмуриваюсь, отчаянно пытаясь взять себя в руки, но всё бесполезно. Очередной всхлип вырывается наружу, и глаза тут же наполняются слезами. Я поспешно закрываю руками лицо, когда оно искажается в надрывных, уродливых рыданиях.

Наслаждение не спешит отпускать, отголоски удовольствия мягкими волнами всё ещё разливаются по моему телу.

Его руки хватают мои запястья и тянут на себя, но я качаю головой и прижимаю ладони к лицу ещё крепче. События сегодняшней ночи вывернули меня наизнанку, и меньше всего на свете я хочу, чтобы этот ублюдок снова видел мои слёзы, но он слишком силён. Вместо того, чтобы отпустить мои руки, когда ему всё же удаётся оторвать их от лица, он продолжает тянуть, пока я не оказываюсь в сидячем положении.

— Уже плачешь, дорогая? Я тебя ещё даже не трахнул.

Я едва успеваю прикусить язык, чтобы не спросить: «Тебе обязательно это делать?»

Но это выставило бы меня ещё более жалкой и слабой, чем я уже выгляжу.

Я совершенно дезориентирована и дико нервничаю; его ладонь зарывается в мои волосы и дёргает на себя. Я двигаюсь неосознанно, не понимая, что происходит, пока его член не оказывается прямо у моего рта. Он тянет меня за волосы назад, вынуждая задрать голову и посмотреть на него.

Мои щёки горят, и я с трудом сглатываю, глядя на то, как вся нижняя часть его лица буквально блестит от влаги. О боже, это даже на его груди — одна капля медленно стекает вниз, к самому животу.

Это… это так унизительно. Но он не даёт мне времени на раздумья, заставляя сосредоточиться на своём члене, застывшем у моего рта.

Честное слово, это чертовски несправедливо, что именно у него, из всех людей на свете, такой огромный член и, пожалуй, даже красивый. Это было бы куда проще принять — и в прямом, и в переносном смысле — будь он маленьким.

— Увлажни меня, малышка, — хрипит он. Его свободная ладонь скользит по челюсти, и он на мгновение замирает, чтобы грубо провести большим пальцем по моей нижней губе, не отрывая своего восторженного взгляда. — Тебе понадобится вся помощь, которую ты только сможешь получить.

И, по правде говоря, этих слов вполне хватило, чтобы я сдалась.

Не разрывая зрительного контакта, я подаюсь вперёд и обхватываю губами его набухшую головку. Его верхняя губа дёргается в яростном оскале, а из-за стиснутых зубов вырывается резкое, свистящее шипение.

У меня не так много опыта в минете, но желания поставить Дреда на колени достаточно, чтобы сейчас во мне проснулась уверенность тысячи порнозвёзд.

Я обвожу его головку языком и томно стону, закатывая глаза, будто слизываю крем с грёбаного кекса. Его губы приоткрываются, и я медленно вбираю его длину в рот, обильно смачивая слюной. Я хмурюсь от напряжения, когда заглатываю его глубже, и с каждым сантиметром становится всё труднее.

Уголок его рта изгибается в довольной усмешке, а в пылающем взгляде проскальзывает искреннее веселье.

— Чем глубже ты меня заглатываешь, тем более обеспокоенной кажешься, — он посмеивается. — И не думаю, что когда-либо видел что-то сексуальнее этого.

Раз уж моё искреннее беспокойство о том, что это может повредить горло, выглядит так возбуждающе, я это приму, но теперь мне ещё сильнее хочется стереть это самодовольное выражение с его лица.