Последнее слово едва слетело с моих губ, как её лицо исказилось от ярости. Она быстро вскочила на ноги и, тяжёлым шагом преодолев разделявшее нас расстояние, ткнула пальцем мне в грудь.

— Ты ни хрена не понимаешь, о чём говоришь, Дред. Думаешь, что всё знаешь, но это не так! — кричит она.

Я наклоняюсь, ещё сильнее наваливаясь грудью на её палец, и скалюсь:

— Что ещё мне нужно знать, Ревери? Напомни-ка, сколько интервью вы с Реджиной раздали, обвиняя меня во лжи?

Она стискивает челюсти, буквально закипая от злости.

— Двадцать шесть. Чёртов ответ — двадцать шесть, — рычу я. — И это не считая грёбаного семейного интервью с Коннором. Стоило подражателю начать убивать людей, как вы двое постоянно твердили, что я упрятал за решётку не того человека. Ты вообще сама-то веришь, что какой-то подражатель существует?

— Конечно верю, — огрызается она.

Я смеюсь.

— «Конечно верю», — насмешливо передразниваю её. — Но ты ведь ни разу не сказала обратного, верно? Думаю, вы оба выразились более чем, блядь, ясно.

Она не отступает. Напротив, усмехается и качает головой, а её губы кривятся в насмешливой улыбке.

— Это моя мать выразилась предельно ясно. Мне тогда было восемь лет, и у меня не было выбора.

Мои брови взлетают вверх, выражая немое «ты, блядь, издеваешься надо мной?».

— А что насчёт сейчас?

Она хлопает глазами, не сразу понимая вопрос, и я издаю насмешливый смешок.

— Не притворяйся, что твой отец, блядь, больше ничего не значит для тебя, Ревери. Не делай вид, будто семьи его жертв до сих пор не ищут справедливости за то, что он с ними сделал. Ты ведёшь себя так, будто ненавидишь его, но это просто показушная херня, потому что здесь, впервые в жизни, никто не верит в твою ложь. В ложь, в которую ты позволяла всему миру верить больше долбаного десятилетия, пока те семьи, блядь, страдали.

Боль искажает её черты.

— Я страдала гораздо больше, чем ты когда-либо сможешь себе представить, — тихо произносит она, и её голос дрожит. — Эта ложь сохранила жизнь моей матери. Сохранила жизнь мне.

Я усмехаюсь, качая головой. Она, блядь, и понятия не имеет, сколько времени я провёл, наблюдая за ней, наблюдая за тем, как они притворяются грёбаной идеальной семьёй.

Реджина смотрела на Лайонела с такой сильной любовью, что я, блядь, чуть не задохнулся от этого зрелища.

Точно так же мой отец смотрел на мать перед своей смертью.

Реджина не просто любила и поддерживала Лайонела.

Она его боготворила.

— Он причинял ей боль?

Прежние эмоции, бушевавшие в её взгляде, отступают, и на их месте воцаряется пустота, которая говорит куда больше, чем её рот.

— То, что он никогда её не бил, ещё не значит, что она была в безопасности, — отвечает Ревери, понижая голос. — Есть много вещей, о которых ты не знаешь.

— Есть много вещей, о которых ты не договариваешь, — парирую я. — И если я так сильно ошибаюсь, то, блядь, просвети меня. Потому что, насколько известно мне и всему этому грёбаному миру, ты ни разу публично не отказалась от своей поддержки в его адрес, а значит, ты всё ещё на его стороне и всё ещё считаешь меня, блядь, лжецом!

Последнее предложение эхом разносится по огромному пространству, пока я киплю от ярости, глядя на неё сверху вниз; моя грудь тяжело вздымается от знакомого чувства, нарастающего внутри.

Боль.

Я провёл почти всё своё детство в боли, и женщина, стоящая передо мной, — одна из причин этого.

Глаза наполняются слезами, пока она не сводит с меня взгляда, а её нижняя губа предательски дрожит.

— Я всегда тебе верила, — шепчет она. — И сейчас тоже. Я верю тебе.

Эти четыре слова действуют на меня сокрушительно.

Я всегда тебе верила.

Как бы сильно я ни пытался загнать их поглубже, слёзы подступают к глазам. В носу нестерпимо жжёт, пока я изо всех сил стараюсь их сдержать.

— Тогда почему ты, блядь, лгала? — мой голос срывается, и я чертовски это ненавижу. Ненавижу её. Так, блядь, сильно.

Её рот приоткрывается, будто она собирается что-то сказать, но, как и всегда, плотно сжимает челюсти.

И это только злит меня ещё сильнее, но также вызывает смутные подозрения.

— Если ты прикусила язык, то значит, либо лжёшь мне прямо сейчас, говоря то, что я хочу услышать, лишь бы я не причинил тебе боль… — она качает головой, отрицая это ещё до того, как я успеваю закончить. — Либо твои секреты разозлят меня ещё сильнее.

На этот раз она отводит взгляд, и я получаю свой ответ.

И это, блядь, словно выстрел в упор.

Моя рука снова резко вылетает вперёд, но на этот раз я хватаю её за челюсть, притягивая к себе до тех пор, пока она не оказывается ко мне вплотную. Резко вскрикнув, она вцепляется в моё запястье обеими руками и вонзает ногти в кожу. В таком положении ей приходится стоять на цыпочках, отчаянно пытаясь удержать равновесие.

— Что ты от меня скрываешь? — рычу я.

— Не всё в этом мире вращается вокруг тебя, — огрызается она.