В одно мгновение я влетаю обратно в реальность, которая накрывает меня с головой. Я настолько остро осознаю, что чувствую: как закипает кровь, разливаясь по венам обжигающей лавой, а сердце колотится в диком, рваном ритме, захлёбываясь от абсолютной. Грёбаной. Ярости.

Я вскакиваю так резко, что колени хрустят от напряжения, заставляя Ревери вздрогнуть и закрыться руками, будто она ждёт удара.

Я столько всего с ней творил, прикладывал к ней руки самыми разными способами, но никогда не бил. Ей повезло, что я сейчас слишком не в себе, чтобы это меня задело.

— Как? — рычу я, мой голос становится всё ниже и грубее, звуча почти демонически. — Они публикуют свои решения на сайте, поэтому я проверял его каждую чёртову неделю с тех пор, как комиссия заявила, что примет решение в течение ста двадцати дней, и я ни хрена там не видел.

Она морщится.

— Да, насчёт этого. В его случае сделали исключение и решили подождать ещё неделю, прежде чем выкладывать информацию, потому что какая-то левая банда грозится убить его, если комиссия одобрит УДО. Плюс, учитывая, насколько он заметная фигура, они не хотели устраивать цирк с толпой зевак, которые придут поглазеть, как он выходит на волю.

В груди бушует лесной пожар, прокладывая огненный путь вверх к самому горлу. Всё это грёбаное время я думал, что комиссия ещё принимает решение. Я постоянно проверял сайт CDCR на случай, если они опубликуют его на своём веб-сайте раньше, чем письмо попадёт в мой почтовый ящик. Периодически я даже гуглил имя Лайонела, проверяя, не выпустили ли его, просто чтобы дать себе хоть какой-то грёбаный покой, пока ждал решения комиссии.

Но, блядь, само собой, я не проверял его как минимум неделю, потому что слишком зациклился на тренировках, парах и Рев. Его выпустили из-под стражи, а я, блядь, это пропустил.

Затем в голове всплывает сообщение Марка, присланное той ночью, когда мы устроили Ревери тот пранк с манекеном. Он сказал дать ему знать, если мне нужно будет поговорить.

Ревери украла моё письмо с решением комиссии на следующее же утро. Это значит, что оно лежало в той стопке почты, которую я забрал в тот же вечер по пути домой с тренировки, а я был слишком, блядь, вымотан, чтобы тогда её разбирать. Поэтому бросил на прикроватную тумбочку и пошёл спать, пока Роуг и Северен приковывали Ревери к флагштоку.

Похоже, Марк тоже тогда получил такое письмо. Он отлично меня знает и понимает, что мне нужно переваривать всё это дерьмо в одиночку. Поэтому он периодически мне писал, спрашивая, как дела, а я не понимал, к чему эти расспросы, и просто отвечал ему, что всё в порядке.

Я привёл Ревери к себе в комнату три грёбаные недели назад.

Блядь, блядь, БЛЯДЬ!

Я запускаю пальцы в волосы и начинаю мерить шагами пространство вдоль бассейна.

Такое чувство, будто мой мозг окружила непробиваемая стена, перестав пускать внутрь бешеный поток мыслей. Там лишь вакуум и жуткая тишина.

И всё же я чувствую всё. Ярость настолько мощная, что она выжигает каждую клетку в моём теле, пока не остаётся ничего другого.

В зале ожидания работал телевизор. Тогда я впервые увидел новости, где сочувствовали семье Д’Амур в связи с тем, что они называли ложными обвинениями против Лайонела. Несчастный ребёнок остался без мамочки, вот и вымещает горе на совершенно невинном человеке.

Лайонел жил в соседнем городке, Сайлент Мист, и работал автодилером. За неделю до этого мама отогнала машину в его салон из-за уведомления об отзыве авто и, судя по всему, ушла оттуда с приглашением на свидание. Так что, когда на следующей неделе мама заехала к нему перед их встречей, оставив меня на заднем сиденье, общественность поверила, что именно тогда я его и увидел. Все убеждены: мой детский мозг просто зацепился за него, потому что ему нужно было найти кого-то, абсолютно кого угодно, чтобы сделать крайним.

Но на самом деле я видел его, когда Лайонел стоял на моём грёбаном пороге с букетом нарциссов в руках и очаровательной улыбкой на тонких губах.

Той ночью я не должен был находиться дома, потому что собирался к другу. Но в последнюю минуту передумал, и маме пришлось в спешке искать няню — нашу соседку Синтию. Она была на кухне и готовила мне макароны с сыром, когда Лайонел приехал за моей мамой.

Он и не подозревал, что я притаился у окна в гостиной, устроившись на диване прямо перед ним. Окно выходило прямо на крыльцо, давая мне возможность рассмотреть Лайонела во всех деталях. Я свирепо наблюдал за ним из-за штор, не в силах смириться с тем, что мама идёт с ним на свидание. Мой отец погиб в аварии три года назад, и я никак не мог понять, зачем ей вообще нужен кто-то другой.

Я дулся, и за мгновение до ухода она обернулась и послала мне воздушный поцелуй. Я должен был притвориться, что поймал его, и поцеловать свой кулак — мы всегда так делали, — но в тот раз я был так зол на неё, что лишь свирепо посмотрел в ответ. Её улыбка дрогнула, в голубых глазах промелькнули печаль и боль, а затем она ушла.