Новое положение позволяет исследовать её ещё глубже, накручивая волосы на кулак, чтобы задавать нужный угол. Она подчиняется без тени сопротивления: её мышцы становятся мягкими и податливыми, пока она растворяется во мне, позволяя полностью над собой доминировать.

Но глубина её сладкого рта не приносит облегчения. Она лишь сильнее раззадоривает голод, пульсирующий в моей крови, тыча в него раскалённой кочергой, пока эта жажда не обретает плоть и не превращается в настоящего зверя.

Мне всё мало, и с каждой секундой я становлюсь только голоднее. Она жалобно стонет, когда я прикусываю нижнюю губу, пропуская плоть между зубами, резко всасывая. Этот звук бьёт прямо в член, и, блядь, это в сто раз сексуальнее, чем я воображал. Она мстит, вонзая ногти ещё глубже в мою кожу и подаваясь бёдрами вперёд; её киска через джинсовую ткань трётся о мой член, вызывая запредельное наслаждение. Из моей груди вырывается рычание. Я отрываюсь от её губ только для того, чтобы издать хриплый стон, когда мой язык сталкивается с её, а она вжимается в меня всем телом, насаживаясь на член через мокрую ткань джинсов. Колени подкашиваются от неистовой мощи её напора.

Мне нужно больше. Намного, блядь, больше.

Я уже в секунде от того, чтобы в клочья разорвать её одежду, когда звук распахнувшейся настежь двери заставляет её испуганно отпрянуть от моего рта.

Этот звук подобен взрыву, из-за которого она, словно напуганная кошка, буквально спрыгивает с моих рук.

Немного оглушённый, немного в бешенстве, я оглядываюсь через плечо на входящую группу студентов. Они бросают на нас любопытные взгляды; очевидно, что они во все глаза следят за нами, жадно ловя каждую деталь.

С рычанием я оборачиваюсь к Рев и вижу, что она уже выбралась на бортик на противоположной стороне, прихватив свою куртку.

Я резко разворачиваюсь и тоже бросаюсь следом, но пока засовываю ноги в обувь, она уже выскальзывает за дверь и убегает прочь.

Блядь!

Я до боли впиваюсь зубами в кулак, и во мне бушует целый вихрь эмоций, но сильнее всего — всепоглощающее разочарование.

Издав рычание, я оборачиваюсь к бассейну и вижу на дне небольшой чёрный прямоугольник. Присматриваюсь и через секунду понимаю, что это телефон Ревери.

Я быстро скидываю обувь, прыгаю обратно в воду и хватаю его. Затем, выбравшись на бортик, в ярости снова обуваюсь и подхватываю свою куртку.

— Так вот почему ты такой крутой? Плаваешь в одежде? — выкрикивает какой-то парень, глядя на меня с таким восторгом, будто и сам не прочь попробовать.

Я уже и забыл об их присутствии, но эта троица так и стоит, таращась на меня.

Но я разворачиваюсь и иду к выходу, не удостоив их даже взглядом.

Ревери знает, что бежать от меня бесполезно, но я не против следовать за своей музыкой. Я ещё, блядь, даже близко не закончил на ней играть.

Без названия

Глава 10

РЕВЕРИ

Я закатываю глаза. Ну и острячка.

Довериться Сейбл и рассказать о своей идиотской ошибке было плохой идеей. Теперь мой телефон покоится где-то на дне бассейна, по крайней мере, так мне кажется. Его точно не было в кармане куртки после того, как два дня назад я выскочила оттуда, словно грёбаная крыса.

Я грызу ноготь на большом пальце, пытаясь сосредоточиться на лекции, пока профессор судебной медицины, доктор Кэмри, монотонно бубнит под нос.

Тревога с самого утра, словно бродячая кошка, свернулась клубком в бездонной пустоте моего живота, стоило мне проснуться и осознать: сегодня пятое февраля.

Ни Дред, ни весь остальной мир ещё не знают, что именно сегодня Локсмит выходит на свободу.

Единственная вещь, которая позволяет мне не зацикливаться на этой пугающей новости — это воспоминание о том, как Дред засунул свой язык мне в горло. Хотя это воспоминание кажется лишь на капельку менее тошнотворным.

Впрочем, она и так знает, что я этого не сделаю.

Я долго прокручивала эту мысль в голове, но так и не смогла переступить через себя — в основном из-за чувства ответственности за то, как сложилась жизнь Дреда. Если я доведу дело до конца, то просто его уничтожу.

В ту секунду, когда пресса узнает, что у меня есть судебный запрет против Дредфула Шарпа, они разорвут его на куски. Он лишится всех спонсоров, рекламных контрактов, и, даже если его допустят до следующей Олимпиады, его грехи навсегда затмят любые победы.

Как бы сильно я ни ненавидела сам факт его существования, из-за моей семьи он и так лишился слишком многого. И я просто не могу заставить себя отнять последнее, что ещё ему дорого, даже если этот придурок того заслуживает.

Какая же я чертовски добрая.

Меня тошнит от самой себя. Ведь я дала ему в разы больше причин думать, что флиртую с ним, чем дал бы любой судебный запрет.