Уже девять вечера, я только что закончила смену в похоронном бюро. Всё утро я пыталась делать домашнее задание, но ловила себя на том, что раз за разом печатаю эти идиотские слова вместо чего-то, связанного с криминалистикой. В итоге я сдалась, немного поспала, а потом ушла на работу.

Но даже Сейбл не смогла меня отвлечь.

Она изо всех сил пыталась вытянуть из меня причину задумчивости и даже угрожала скальпелем, но я наотрез отказалась выпускать эти слова в мир.

Не знаю, что, блядь, он имел в виду, но хуже всего то, что я не понимаю, какого дьявола при каждом воспоминании об этом у меня внутри всё замирает.

Устало застонав, я прислоняюсь к двери и небрежно скидываю свои чёрные туфли-лодочки на низком каблуке. Работа обязывает меня одеваться элегантно, но эта обувь — худшее, что случалось с моими ногами с тех пор, как я научилась ходить.

Этот день вымотал меня окончательно. Когда меня не изводил голос Дреда, это делали мысли о его неизбежной мести. А когда я забывала и об этом, то на ум приходил Лайонел, который разгуливает где-то на свободе.

Не говоря уже о повторяющемся кошмаре, который изводит меня каждую ночь: мне кажется, что я снова в той грёбаной могиле, а длинный корень обвивается петлёй вокруг моего горла, прижимая к земле. Вокруг могилы стоят мёртвые девушки и кидают в меня землю, словно заклинание выкрикивая имена всех известных жертв Локсмита.

Со сном у меня всегда были проблемы, но в последние недели всё стало совсем плохо. Отвлечься на работу получилось лишь однажды, когда в бюро пришёл вдовец с двумя маленькими близнецами, державшими его за брюки. Он решил, что будет правильно, если дети положат в её гроб свои самые любимые игрушки, чтобы те остались с ней навсегда.

Она умерла от рака груди, и Сейбл сделала всё, чтобы вернуть ей прежний облик, каким он был до того, как болезнь истощила её тело.

Мы установили гроб в зале для прощания и поставили рядом табурет, чтобы близнецы могли сами забраться на него и положить свои игрушки рядом с ней. Они были ещё слишком малы, чтобы понять: их мамочка больше не вернётся.

Один из мальчиков всё тряс её, пытаясь разбудить, и, хотя отец каждый раз объяснял, что она не проснётся, ребёнок упорно продолжал свои попытки. Мужчина сохранял спокойствие, но с каждой секундой свет в его глазах угасал, а морщины у глаз и губ становились всё резче, словно вгрызаясь в кожу.

Всё стало ещё хуже, когда мальчишка в порыве отчаяния ударил крошечным кулачком по её руке, крича, чтобы она проснулась. В этот момент отец поспешно спрятал игрушки в гробу сбоку от неё и вывел детей из здания, покраснев то ли от горя, то ли от стыда. Попытка устроить особенное прощание обернулась ужасным воспоминанием, и мужчина лишь подавленно шептал, какой же глупой была эта затея.

Я видела тысячи семей, которые ломались на моих глазах: у каждой была своя трагедия, но по какой-то причине сегодняшний случай прилип ко мне, словно мокрая ткань к телу.

Это разбило мне сердце.

И оставило во мне чувство какой-то болезненной уязвимости. Я выстроила вокруг себя стены, чтобы всё это не проникало мне под кожу, но из-за Дреда и Лайонела они стали хрупкими и жалкими.

Я так чертовски устала.

Словно земное притяжение внезапно стало мощнее, делая мои кости неподъёмными. Мне хочется только одного: поддаться ему, рухнуть на пол и сжаться, словно скомканный лист бумаги.

Вместо этого я заставляю себя раздеться и переодеться в шорты и безразмерную футболку. Затем наспех чищу зубы и тащусь к кровати, готовая отключиться в ту же секунду, как голова коснётся подушки.

Приятное ожидание сна испаряется в ту же секунду, как мой взгляд падает на сложенный пополам листок бумаги, лежащий на одеяле. Рядом с ним есть ещё что-то похожее на ярко-розовую заколку, но это, блядь, вообще не имеет смысла.

Я замираю. Кровь стынет в жилах, а сердце подскакивает к самому горлу. Несколько мгновений я не отрываясь смотрю на эти вещи, пытаясь убедиться, что это не галлюцинация. Потому что их точно не было здесь, когда я уходила на работу. Паника тут же затапливает всё внутри, я буквально в ней тону.

Блядь.

В моей комнате кто-то был.

Наверняка это Дред. Ведь этот ублюдок вламывался в мою комнату больше раз, чем я могу вспомнить.

Скорее всего, это лишь прелюдия к какой-то очередной херне, которую он задумал.

Вот только мои инстинкты кричат о другом, и я пока не понимаю, что именно. Мышцы окаменели, когда я сначала медленно оборачиваюсь, осматривая каждый угол, чтобы удостовериться, что он ушёл. Здравый смысл подсказывает мне, что прятаться тут негде, но я всё равно чувствую на себе чей-то пристальный взгляд.

Пульс оглушительно стучит в ушах, когда я снова поворачиваюсь к кровати и осторожно приближаюсь к записке и заколке, будто это какие-то мерзкие насекомые. Дрожащими пальцами я сначала беру заколку и хмурясь изучаю розовый металл. Она мне незнакома, и я, блядь, понятия не имею, что всё это значит. Сглотнув вязкий ком в горле, я кладу её обратно и тянусь к записке.