Я вздрагиваю, и он глубоко вдыхает через нос, пытаясь успокоиться, пока я борюсь со своими лихорадочными мыслями.

— Если бы его собственная дочь поверила, что он тот, кем я его называю, только представь, сколько людей ты могла бы переубедить, — произносит он тихо, и от этой убеждённости его голос слегка подрагивает. — А когда Лайонел лишится поддержки, он лишится и власти.

С мукой на лице я отвечаю:

— От этого улики против него не появятся из ниоткуда. Без них ему всё равно не предъявят обвинение и не осудят за те убийства.

— Нет. Но если в это поверит достаточно людей, Лайонелу будет куда сложнее добиться условно-досрочного, если все будут считать его угрозой для общества. А если он поймёт, что никогда не выйдет на свободу, то, возможно, жажда дурной славы заставит его во всём признаться. Даже с этим подражателем... Лайонел слишком самовлюблённый нарцисс, чтобы позволить кому-то другому присвоить все его «заслуги». Этот ублюдок скорее сдохнет, чем будет гнить в тюрьме, пока какой-то другой больной ублюдок купается в его лучах славы.

Моё сердце сжимается, и в эту минуту я как никогда остро чувствую себя жалкой трусихой. Потому что он прав.

Я и правда пекусь о собственной безопасности, и именно это сейчас заставляет меня намертво стиснуть зубы вместо того, чтобы признать правду.

Уже слишком поздно.

Возможно, Лайонел уже на свободе.

Он тихо усмехается, когда я продолжаю молчать, и в его глазах закипает отвращение, разочарование и безграничная обида.

Честно говоря, я его понимаю, потому что сейчас чувствую к себе то же самое.

— Я вижу, что ты страдала, Ревери, — произносит он приглушённым голосом. — Просто недостаточно.

Он поворачивается ко мне спиной, давая понять, что я свободна. В глазах закипают слёзы, но я не теряю ни секунды: подхватываю куртку с пола и мчусь к выходу, натягивая её и застёгивая молнию прямо на бегу.

Когда я выхожу в гостиную, девушек в окнах уже нет, и это приносит долгожданное облегчение.

Вот только наслаждаться им приходится считаные секунды. Стоит мне отпереть и распахнуть дверь, как я сталкиваюсь лицом к лицу со всей толпой — они выстроились прямо на пороге.

Я отскакиваю назад, резко втянув воздух, рука снова взлетает к груди, которую сдавливает всё сильнее. Ещё немного, и моё сердце либо взорвётся, либо просто остановится от этого бесконечного стресса. Их лица ничего не выражают, хотя в глазах некоторых из них пляшут злобные искорки.

Позади них в джакузи всё ещё веселятся люди, теперь даже громче и пьянее, чем раньше. На нас никто не обращает внимания — они слишком поглощены собственным миром. Я могла бы позвать на помощь, но здесь нет ни единой души, которой было бы не плевать. Никто не станет меня спасать, зная, что придётся столкнуться с гневом Дреда.

— Вы своего добились, — огрызаюсь я. — Оставьте меня в покое.

Стейси делает шаг вперёд. Её лицо ничего не выражает, но глаза горят от азарта. Она молча протягивает руку, предлагая мне за неё ухватиться.

Я отшатываюсь, и моё лицо кривится от презрения. Насколько я знаю, эта рука могла касаться члена Дреда прямо перед моим приходом, и этого вполне достаточно, чтобы держаться от этой дряни подальше.

— Ты можешь пойти со мной, а можешь подождать, пока он сам тебя притащит, — отвечает она, и в её тонком от природы голосе звенят вызывающие нотки.

И снова это чувство, будто внутри всё оборвалось. Тревога скользит под кожей, и хотя мне безумно хочется врезать ей и сбежать, я понимаю, что через остальных одиннадцать девчонок мне ни за что не прорваться.

Раздражённо выдохнув, я нехотя избавляю её от необходимости делать ринопластику и киваю, чтобы она вела. Но я всё ещё не собираюсь прикасаться к её грёбаной руке.

Она лишь улыбается и всё равно намеренно хватает меня за ладонь.

О, чёрт возьми, нет.

Я пытаюсь высвободить пальцы, но она впивается в них, едва не ломая мне, блядь, кости.

— Скажи мне, что ты помыла руки после того, как трахалась с Дредом, — говорю я, и мой голос дрожит от ужаса при мысли, что я сейчас вся в его выделениях.

Я уже готова врезать ей, когда она пронзает меня взглядом в духе «ты что, тупая?».

— Он трахает только блондинок. Все это знают.

Я моргаю. Этого я точно не знала. Судя по всему, Виктория тоже, раз она не блондинка и всё равно собиралась дать Дреду свой номер сегодня вечером. Или, может, она всё знала и просто надеялась, что станет исключением.

Как бы то ни было, я всегда старалась знать как можно меньше о личной и половой жизни Дреда. Единственное, что мне удалось уяснить за эти годы — он не самая лёгкая добыча, но о критериях, по которым он выбирает своих жертв, я понятия не имела.

Мои несчастные глаза могут это подтвердить: он пересосался с кучей девчонок, но я не раз слышала, как многие из них ныли, что это ни к чему не привело. Похоже, Стейси не исключение.