Бросаю взгляд на нож в его руке и пытаюсь подавить страх. Я сама заперлась в этом доме с монстром, чьей ненависти вполне хватит на то, чтобы меня и правда убить.

Логика пытается проделать дыру в этой мысли, шепча на задворках моего сознания, что ему это никогда не сойдёт с рук. Он спланировал сложную схему, в которой замешаны более дюжины девушек — он не смог бы убить меня так, чтобы все тут же не поняли, кто за этим стоит.

И всё же ужас не отступает. Я всерьёз подумываю броситься к входной двери, чтобы попытать счастья с этими ходячими мертвецами в юбках.

Его взгляд становится острее, будто он читает мои мысли и предлагает рискнуть.

С его возмутительно длинными ногами один его шаг заменяет три моих. Я бы успела сделать от силы четыре с половиной, прежде чем он утащил бы меня обратно в ад.

— Ты знала, что я сидел в зале и слушал на протяжении всего судебного процесса? — спрашивает он, игнорируя меня.

Я моргаю, мозгу требуется секунда, чтобы переключиться на новую тему.

— Да? — произношу я как вопрос, не понимая, к чему он клонит.

Каждый день я сидела прямо напротив него. Целый месяц вся моя жизнь ограничивалась стенами этого зала суда, и только по выходным я получала передышку.

— Ты постоянно косилась в мою сторону и пялилась, но каждый раз, когда я ловил твой взгляд, тут же отворачивалась. Словно не хотела, чтобы я знал, что ты за мной наблюдаешь, — продолжает он.

Мои щёки горят от этого воспоминания. В те дни всё, чего я хотела — это сесть рядом с ним, взять его за руку и произнести три коротких слова: «Я тебе верю».

Но не могла. Я была чертовски напугана.

— И что? — огрызаюсь.

— Ты помнишь трёх дам, что целую неделю сидели у меня за спиной?

Я хмурюсь, напрягая память. Смутно припоминаю двух брюнеток и блондинку, которые спустя какое-то время пересели на нашу сторону.

Я так и не узнала, почему. Наверное, была слишком поглощена своими мыслями, чтобы задумываться об этом.

— И что с ними? — спрашиваю я раздражённо и нетерпеливо.

Он всё ещё забавляется с этим грёбаным окровавленным ножом, и от этого зрелища моя кожа покрывается мурашками.

— Сначала они мне верили. Сидели рядом, создавали видимость поддержки, когда все остальные от меня отвернулись. Это длилось всего три дня, пока их шушуканье не приняло другой оборот, и они не начали сомневаться в моей истории. И знаешь, что их по-настоящему зацепило? После чего они настроились против меня?

Он ждёт моего ответа, и я сжимаю челюсти, с ужасом представляя, куда он клонит.

— Что?

— То интервью с тобой и твоими родителями, — отвечает он всё тем же холодным и безжизненным тоном. — Его крутили, мать его, повсюду, пока шёл суд. Пресса бросала его всем в лицо, словно так хотели постоянно напоминать людям, что меня не стоит слушать.

Я прикусываю нижнюю губу. Самое паршивое в ненависти к Дреду то, что я так же сильно ненавижу и всё, что с ним произошло.

— «Вы слышали, как он назвал Реджину дорогой?» — вспоминает он. — Именно это сказала одна из них, и остаток этого грёбаного дня они только и делали, что пускали слюни по нему. То, с какой любовью он смотрел на твою мать, и с какой преданностью она отвечала на его взгляд. «Ну конечно, как же такой человек может быть монстром.»

Я переминаюсь с ноги на ногу, разрываясь между яростью и сочувствием к нему.

— Думаю, остаток той недели они не отходили от меня из чувства вины. Но каждый день они перешёптывались друг с другом о том, что Лайонел являлся убийцей только по моим словам, и что, возможно, я и правда всё это выдумал. С каждым днём они сочувствовали мне всё меньше и меньше, пока однажды утром не пересели на другую сторону, бросая на меня эти осуждающие взгляды, будто они тоже обвиняли меня во лжи.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь взять себя в руки, чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадость. Вся эта ночь… она и так была слишком жестокой. Но вынуждена признать, что его ненависть вполне оправдана, поэтому я даже не могу его винить.

— Я понимаю, Дред. Ты предельно ясно дал понять, что мир обошёлся с тобой паршиво, и я с этим не спорю, — говорю медленно, делая успокаивающий жест ладонями, чтобы подчеркнуть свою искренность. Его брови взлетают вверх, кажется, то, что я с ним согласилась, застало его врасплох. — А ещё ты блестяще справился с тем, чтобы заставить меня заново пережить моё восемнадцатилетие вместе с «чудесным» наследием моего отца, так что поздравляю. Теперь я могу идти?

Его удивление мгновенно сменяется новой волной обиды. Мне не нужно читать его мысли, чтобы понять — он решил, будто я просто говорю то, что он хочет услышать. Как бы ни хотелось защититься и признаться, что верила ему всегда, я знаю, какие вопросы за этим последуют. А это именно те вопросы, на которые я не стану и не смогу отвечать.