В конце концов, мир считал Локсмита новым Тедом Банди22. Поэтому, когда восьмилетний мальчик заявил, что Лайонел Д’Амур — серийный убийца, его судебный процесс и дело Кэтрин Шарп стали международной сенсацией. Мы не могли сделать и шагу, чтобы какой-нибудь репортёр не сунул микрофон нам в лицо. Реджина наслаждалась вниманием и таскала меня по стольким интервью, что моё отражение в объективе камеры стало таким же привычным, как и в зеркале. Поэтому, когда тюрьма предоставила Коннору специальное разрешение на интервью с Лайонелом вместе с нами, то это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Это также окончательно закрепило мнение общественности о моём отце и, как следствие, о том маленьком мальчике, который, по их убеждению, ложно обвинил Лайонела в убийстве собственной матери.

Теперь этот маленький мальчик вырос, он чертовски зол и заставляет меня смотреть то самое интервью, которое уничтожило всё, что от него осталось после потери матери.

— Что ж, я бы сказала, что это абсолютно наглая ложь! — отвечает Реджина, прежде чем оскорблённо фыркнуть. — Не хочу плохо говорить об убитом горем ребёнке, но, боже мой, как его чудовищные заявления полностью разрушили наши жизни!

— О, дорогая, не заводись ты так, — вмешивается Лайонел, растягивая слова в застенчивой, но довольной манере.

Дорогая.

Это ласковое прозвище, которым Лайонел называл мою маму на протяжении всего интервью... и, чёрт возьми, пресса, это просто, блядь, проглотила. В каждой последующей статье моего отца боготворили за то, как сильно он любил свою «дорогую» жену.

Меня тошнит от этого сейчас, и именно поэтому я слышу это грёбаное слово почти каждый день последние четыре года.

— О, Лайонел, это просто невыносимо, — Реджина прижимает одну ладонь к сердцу, а вторую кладёт поверх руки Лайонела; её лицо искажается от нестерпимой муки. — Весь этот абсурд разорвал нашу семью в клочья. И… и… — Она закрывает рот рукой, когда всхлип всё же срывается с её губ. Лайонел нежно успокаивает её тихим «ш-ш-ш», приподнимая её лицо за подбородок согнутым пальцем. — Мы просто хотим, чтобы ты вернулся домой.

Он ловит её слезу большим пальцем и шепчет:

— Не плачь, дорогая.

Именно эта сцена вдребезги разбила сердца людей, и лишь затем толпа повернулась к Дреду, требуя ответа, как он посмел оставить такую дыру в их груди?

Мать шепчет, что всё в порядке, и осторожно вытирает уголок глаза салфеткой, изящно шмыгая носом, пока отец сжимает её вторую ладонь и вполголоса шепчет слова утешения. Тем временем я сижу по другую сторону от него, безучастно болтая ногами и не отрывая взгляда от своей клетчатой юбки.

Видно, что мне не по себе, но легко предположить, будто я просто не люблю внимание — ведь именно так я всегда выглядела в интервью. Полная противоположность моим родителям.

Реджина обладала природной, неземной красотой, которая вызывала у окружающих либо безграничное обожание, либо лютую желчь. Она никогда не красилась, и жёлтая пресса обожала штамповать статью за статьёй, обвиняя её в инъекциях ботокса и пластических операциях — будто в этом есть что-то постыдное, даже будь это правдой. Её светло-русые волосы спадали на изящные плечи естественными волнами, а полные губы, казалось, занимали всё лицо, когда она улыбалась; не говоря уже о её нежно-голубых, как у оленёнка, глазах. Однако больше всего она была известна своей острой линией челюсти и ещё более острым языком: Реджина всегда была готова защищать мужа, не стесняясь в выражениях, в чьё бы лицо ей ни приходилось кричать.

Если Реджина была воплощением пламени, то Лайонел — само спокойствие и обаяние. Густые черные волосы с благородной проседью на висках, необычные медно-карие глаза, лукавая ухмылка и природная харизма: женщины просто заваливали наш почтовый ящик написанными от руки любовными письмами, совершенно не считаясь с наличием у него жены.

Их обожали.

Но я никак не могла понять: что же весь мир видел в них такого, чего не замечала я? Помню это жуткое чувство неопределённости: я безумно любила своих родителей, ведь они были единственными, кого я знала — всем, что у меня было, и в то же время я до смерти их боялась.

Это никак не укладывалось в голове, ведь чаще всего они были совершенно обычными. Мы вели себя как самая заурядная семья. Каждый день вместе завтракали и ужинали за одним столом. Они расспрашивали меня о школе и помогали с уроками. Возили меня в парки аттракционов, аквапарки, в зоопарки и другие чудесные места. Они баловали меня до безумия и давали всё, чего бы я ни пожелала.

Вот только... бывали моменты, когда я смотрела на отца и видела в нём тот самый образ, который запомнила в шесть лет — воплощение зла. Лишь вспышка, возникшая и исчезнувшая в мгновение ока. Я смотрела на маму, и в животе разливалось это тошнотворное, зловещее предчувствие. Меня изводила правда о том, что её собственный муж был для неё угрозой... но в то же время чувствовала, что, когда ей стало лучше, она всё равно оставалась опасной для меня. Я никак не могла отделаться от ощущения её руки на моём затылке, но всё равно испытывала эту острую, отчаянную нужду защитить её от монстра, который спас мне жизнь.

— А что скажешь ты, милая Шарлотта? Должно быть, тебе очень тяжело видеть, через что проходит твой папочка.