Поэтому, как и всегда, я держу свой рот на замке — у меня нет другого выбора, кроме как позволить ему и дальше думать обо мне самое худшее. Потому что стоять сейчас перед ним, дрожа от страха и чувствуя угрозу, всё же лучше того, что он сделает со мной, узнай он всю правду.

Дред хмыкает, делая вид, будто обдумывает мою просьбу, но это лишь игра. Он поднимается на ноги, и у меня внутри всё обрывается. Несмотря на то, что последние четыре года я видела его почти каждый день, за исключением летних каникул и праздников, от его высокой, внушительной фигуры у меня до сих пор порой перехватывает дыхание.

Я заставляю себя выпрямиться, словно в позвоночник вставили стальной стержень, пока он неспешно идёт ко мне, не обращая внимания на струйки бутафорской крови, стекающие по руке. Кажется, из комнаты выкачали весь кислород, а в голове орёт сигнал тревоги, отчаянно призывая бежать. Но я продолжаю стоять и совершенно не понимаю почему, ведь это может оказаться самой большой ошибкой в моей жизни.

Шея ноет от того, как сильно приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть на него снизу вверх. Дыхание обрывается, когда он шагает ко мне вплотную, поглощая собой пространство между нами и прижимаясь всем телом. Я внутренне вздрагиваю, когда он подносит руку к моему лицу и едва ощутимо касается щеки костяшками пальцев. Моё единственное утешение лишь в том, что нож он держит в другой руке.

По коже пробегает дрожь, а вдоль позвоночника проносится электрический разряд, пробуждая мурашек, которые словно восстают из мёртвых.

Я бросаю на него яростный взгляд. Он, блядь, слишком близко, и мне не по себе, но в то же время я чувствую это чертовски раздражающее желание доказать, что я его не боюсь.

Даже если это ложь.

— Я не забыл про твою выходку, которая едва не разрушила мою карьеру. Но сегодня я хочу сосредоточиться на праздновании твоего дня рождения. — Его большой палец сильно прижимается к моей нижней губе и тянет её вниз; его взгляд прикован к этому движению. Это выглядит почти благоговейно, вот только во мне он не пробуждает ни тепла, ни нежности. Кажется, это вводит его в транс, и он будто физически не может отвести взгляд, когда мрачно шепчет: — Хочу, чтобы ты увидела, насколько ты для меня особенная.

Я хмурюсь, разрываясь между желанием спросить, что, блядь, это должно значить, и искушением просто откусить его чёртов палец.

Прежде чем я успеваю сделать хоть что-то, он поднимает вторую руку и прижимает нож к моему горлу; острое лезвие едва касается кожи, словно целуя её. Мышцы каменеют, а во рту мгновенно пересыхает. Я борюсь с желанием сглотнуть, опасаясь, что даже малейшее движение заставит его полоснуть меня по горлу от уха до уха.

Я чувствую, как капля бутафорской крови медленно стекает по ключице, и его взгляд следует за ней, пока она не исчезает под моей чёрной курткой.

Похоже, это его не устраивает: он тянется к замку и медленно ведёт бегунок вниз. Звук расходящихся металлических зубчиков молнии посылает ледяную дрожь по моей спине.

Я бы с удовольствием оттолкнула его руку, но с ножом у горла я куда больше заинтересована в том, чтобы моя голова осталась на месте. Поэтому я стискиваю зубы и пытаюсь унять дрожь, пока он сверлит меня своим оценивающим взглядом.

Затем он рывком стягивает её с моих плеч, позволяя скользнуть по рукам, прежде чем упасть на пол позади меня.

— Я вижу, как бьётся твой пульс, — мрачно шепчет он. — Ты боишься, Ревери?

— Нет.

Гордость меня погубит.

Буквально.

Он снова хмыкает, на этот раз с усмешкой, раскусив мою очевидную ложь.

— Как думаешь, жертвы твоего отца чувствовали то же самое, что и ты сейчас? — размышляет он вслух.

Прежде чем я успеваю ответить, его пальцы впиваются мне в волосы и сжимаются, запрокидывая голову назад и ещё сильнее обнажая горло. Я пытаюсь вырваться, но от этого шее становится только больнее.

— Ты не можешь меня убить, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы; мой голос звучит неровно и дрожит. — Все поймут, что это ты.

Он усмехается, и этот звук кажется зловещим.

— Дорогая, я бы никогда тебя не убил. Думаешь, я бы отнял твою жизнь так же, как твой отец отнял жизнь моей матери? Словно ты — пустое место?

— А разве нет? — парирую я. — Разве для тебя я не пустое место?

Его лицо смягчается в притворном сочувствии.

— Если бы ты была пустым местом, то как бы я смог наблюдать за тем, как ты ломаешься? — тихо спрашивает он, и в его голосе дьявольское коварство смешивается с любопытством. — Ты всегда была для меня чем-то особенным, Ревери, а некоторые вещи так прекрасны, когда они разваливаются на части.

От изумления мой рот приоткрывается, и в этот момент он проводит ножом по горлу. Я резко вскрикиваю, отчаянно дёргаясь в его хватке. Время замирает, пока мой мозг пытается осознать то, что я чувствую. Неужели он солгал и всё-таки перерезал мне горло? Я в агонии? Захлёбываюсь кровью? Чувствую, как из меня уходит жизнь?

Ничего из этого не доходит до сознания. Ничего, кроме первобытной паники и ужаса.