Через несколько секунд до меня наконец доходит, что произошло на самом деле. По коже скользнуло не острое лезвие, а гладкая, тупая сторона ножа. Нет никакой боли, нет настоящей крови, нет смерти.

Только та же бутафорская кровь с его ножа, размазанная по моему горлу — точь-в-точь как на других девушках, одетых как жертвы Лайонела.

Я часто моргаю, пока его взгляд прослеживает за алыми струйками, стекающими по моей шее прямо под футболку.

Тело сотрясает дрожь, пока я пытаюсь удержать свой разум от падения в бездонную чёрную пропасть. Знать, что мой отец сотворил нечто настолько чудовищное со столькими женщинами, — уже само по себе невыносимо, но заставлять меня пережить хотя бы крупицу того, через что они прошли, — это совсем другое.

Слёзы обжигают глаза, но я не позволяю им пролиться. Я уже совершила эту ошибку несколько ночей назад, когда он толкнул меня на порог смерти, и теперь у него есть чёртов снимок, подтверждающий это.

Я больше не дам ему такого шанса.

Он цокает языком, словно разочарованный моим отказом. Продолжая крепко удерживать меня за волосы, он прячет нож в задний карман джинсов, доставая вместо него чёрный маркер. На этот раз я не удивляюсь, когда он зубами снимает колпачок и, прикусив его, принимается выводить новые цифры на моей серой футболке.

Закончив, он полностью меня отпускает, закрывает маркер и опять его убирает.

Он выжидающе смотрит на меня, но я не даю ему того, чего он хочет.

Пусть какая-то часть меня и понимает, что это не имеет значения — они все, блядь, всё равно мертвы — но есть определённые даты, которые я действительно очень не хочу видеть.

Дата исчезновения его матери одна из них, и нет сомнений, что он вывел её на моей груди.

— Ты не можешь продолжать игнорировать её так же, как делаешь это с остальными, — тихо говорит он.

С таким же успехом он мог бы вонзить этот нож мне прямо в сердце. Дред думает, что я игнорирую жертв Лайонела, но он понятия не имеет, как часто они меня преследуют.

Стиснув челюсти, я опускаю подбородок и смотрю на цифры.

18.03.11.

Я зажмуриваюсь и заставляю себя просто дышать, хотя кажется, будто слон давит на грудь. Разум погружается в знакомую чёрную пустоту, которую я когда-то называла домом, вытягивая на свет воспоминания и мысли, которые я не могу вынести.

Сделав несколько медленных, глубоких вдохов, я открываю глаза и вскидываю подбородок, встречаясь с его холодным взглядом. Лицо Дреда словно высечено из того же камня, что и его сердце.

Под всей этой скалой скрывается нечто нежное и уязвимое, но добраться до него так же невозможно, как и до ядра под земной корой.

— Теперь ты доволен? — спрашиваю я, и мой голос хрипло звучит от невыплаканных слёз.

Он тщательно всматривается мне в лицо, а я слишком измотана, чтобы хоть как-то этому помешать.

Дред с любопытством склоняет голову набок.

— Знаешь, почему я ненавидел тебя в детстве?

Я тяжело вздыхаю, но это ничуть не унимает тяжесть в груди и не усмиряет боль в сердце.

— Потому что я была на стороне отца, — отвечаю на автомате.

На его губах застыла холодная, злая усмешка.

— Нет, дорогая. Потому что все были на твоей стороне.

Я киваю, принимая этот факт.

— Так и было, — просто соглашаюсь. — Весь мир назвал тебя лжецом, а затем утопил нас в сочувствии, защищая от того, что все считали ложным обвинением.

Он хмыкает, и мой ответ, кажется, его даже забавляет.

— Тебе это нравилось? Всё это внимание?

— Я его не понимала.

Он медленно кивает, пронзая меня изучающим взглядом.

— Это облегчило твою жизнь?

Я пожимаю плечами.

— Труднее она точно не стала. В этом же всё дело, верно? Ты страдал, а я — нет, и теперь ты здесь, чтобы заставить страдать меня.

Он снова изучает меня несколько мгновений, но что бы он ни думал, это скрыто за неприступной крепостью его лица.

— Знаешь, почему я ненавижу тебя сейчас?

Я хмурюсь.

— Не знала, что есть разница между «тогда» и «сейчас».

— Дети растут, малышка, — произносит он насмешливым тоном. — То, что маленькая девочка поддерживала своего папочку, вполне объяснимо. Но то, что ты, будучи взрослой, поддерживаешь его и хранишь молчание, пока семьи его жертв борются за справедливость, — нет.

— Я его не поддерживаю, — рычу я.

— Неужели? — бросает он вызов. — Насколько мне известно, ты демонстрировала свою преданность до самого последнего интервью в одиннадцать лет, и с тех пор ни разу не заявила об обратном публично.

— О, так мне нужно кричать об этом на весь мир, чтобы это стало правдой?

Он тычет в меня пальцем и рычит.

— Вот поэтому! Прямо сейчас, Ревери. Твоя безопасность для тебя важнее, чем признание его грёбаных жертв. Тебе проще молчать и позволять миру верить, что я посадил невиновного человека, чем сказать чёртову правду.

— И что бы изменила моя вера в тебя? — спорю я, разводя руками в стороны.

— Всё! — выкрикивает он.