В носу нестерпимо жжёт. Несколько слезинок скатываются по щекам, но я тут же их смахиваю. Даже если он меня не видит, плакать для меня — всё равно что позволить ему победить.

Он точно знает, как причинить мне боль. Особенно когда столько моих трагедий разнесли по всем СМИ.

Срочные новости: Реджина Д’Амур найдена мёртвой в возрасте 39 лет.

Предположительно, самоубийство.

Но в этом не было ничего «предположительного». Она обмотала верёвку вокруг шеи и повесилась на стропиле в гараже прямо в мой восемнадцатый день рождения.

В то утро я уходила в школу с недобрым предчувствием в груди. Впервые с тех пор, как Лайонел сел в тюрьму, она была в хорошем настроении.

Его приговор вогнал её в глубочайшую депрессию, и долгие годы она была лишь тенью самой себя. Срывы накатывали волнами, но даже когда ей становилось лучше, она обо мне особо не заботилась. Я научилась готовить, убирать и со всем справляться сама, так как большую часть времени она предпочитала монотонно покачиваться в кресле мужа.

К счастью, Лайонел отлично умел продавать машины и выплатил кредит за дом за несколько лет до своего ареста. У него также были довольно внушительные сбережения, которые помогали нам держаться на плаву, пока мне не исполнилось пятнадцать и я не устроилась на работу. Приходилось тратить свой скромный заработок на оплату счетов, чтобы мы не проели остаток накоплений. Надеялась, что однажды она придёт в себя, и поводов для ненависти ко мне станет меньше, когда она увидит, что я не оставила её без гроша.

Но этого так и не случилось, и она не перестала меня ненавидеть. На самом деле, её бесило само моё существование. Она не была монстром из-за того, что перенесла послеродовой психоз и причинила мне боль, но она стала им, когда у неё забрали Лайонела.

Такие моменты… простить труднее всего.

Однако в то утро она встретилась со мной взглядом, и в её потухших голубых глазах блеснул странный огонёк. Затем она поздравила меня с днём рождения и сказала, что любит меня.

Это был первый раз за десять лет, когда я услышала от неё эти слова. Вот только радости они мне не принесли. От этого стало не по себе.

Весь день я была сама не своя, хотя друзья из кожи вон лезли, чтобы меня отвлечь. На вечер они запланировали вечеринку, и мне полагалось ехать прямиком к одной из подруг, чтобы вместе собраться.

Но я настояла на том, что сначала заеду домой, соврав, будто забыла свой праздничный наряд.

Возвращаться в пугающе тихий дом не было чем-то необычным, но в тот день пустота буквально кричала мне в лицо. Сама энергия в доме будто надломилась, и я мгновенно поняла, что мамы больше нет. Дверь, за которой скрывался гараж, виднелась прямо из прихожей. Она была слегка приоткрыта, и я, точно корабль, идущий на свет маяка, двинулась к ней словно в тумане.

Когда я увидела её в петле, она была уже давно мертва; верёвка тихо скрипела, пока её тело едва заметно покачивалось. И хотя я не могла ничего сделать, а только смотреть широко раскрыв глаза, какая-то часть меня испытала облегчение.

Даже до того, как Лайонела упрятали за решётку, я не видела такого умиротворения на её лице. Оно напомнило мне о том, что я чувствовала, когда она меня топила.

Я была рада за неё и даже немного завидовала.

И определённо чувствовала облегчение.

Но это, несомненно, меня и сломало.

Ведь она была единственным, что у меня осталось.

Это произошло ровно четыре года назад, день в день — семнадцатого января.

С грёбаным днём рождения меня.

Шмыгая носом, я сворачиваю верёвку и швыряю её в небольшое мусорное ведро, после чего тяжело оседаю на край кровати, пряча лицо в ладонях. Дред повесил эту петлю не ради угрозы. Он сделал это, чтобы поглумиться над самоубийством моей матери.

Даже смерть не избавила её от его ненависти. Она не просто не верила Дреду — она с упоением рассказывала всему миру в бесконечных интервью о том, какой он лжец. А когда после ареста Лайонела незнакомцы заваливали нас подарками и открытками с соболезнованиями, она упивалась этим вниманием.

Думаю, это было единственным, что наполняло её жизнь смыслом в те часы, когда она не была прикована к своему креслу.

В каком-то смысле она была почти так же невыносима, как Лайонел. Пусть она и не убивала мать Дреда своими руками, но она определённо сделала всё, лишь бы сломить его волю. По сути, она сделала едва ли не всё, что было в её силах, чтобы этого добиться.

И всё же, знание всего этого не делает это дерьмо менее болезненным.

Я обижалась на неё. Осуждала. Жалела. Даже немного ненавидела.

Но также я её и любила, даже если большую часть времени она пугала меня до усрачки.

Сердце разрывается от боли, пока слёзы катятся по щекам, но я заставляю себя дышать, сражаясь с панической атакой, пока она наконец не начинает отступать.