— Мамочка, а что с дядей Келли? — тихо спрашивает Джуни, с беспокойством глядя на меня снизу вверх.

— Он просто хочет спать, милая. Совсем как ты, когда весь день не ложишься в тихий час.

— О-о-о.… — протягивает она. Замирает на мгновение, а затем говорит: — Да, тогда всё серьёзно.

— И не говори, — бормочет Олив себе под нос.

Я расплываюсь в глупой ухмылке. Джуни славится своими эпичными истериками, когда у неё садится батарейка.

Олив подхватывает мою тяжёлую руку и закидывает её себе на плечи, тут же охая и тихо проклиная мой вес. Она тащит моё вялое тело к выходу, пока маленькая ладошка Джуни сжимает мои пальцы с другой стороны. Кажется, она думает, что помогает меня нести, и это слишком мило, чтобы сказать ей обратное.

За эту короткую прогулку до меня долетает чьё-то перешёптывание. Вокруг полно семей и ребят из других команд. Уверен, они уже вовсю гадают, что со мной стряслось. Это определённо разлетится по кампусу и соцсетям, что меня чертовски бесит.

— Тебе пора завязывать с этой девчонкой, Келлан, — предостерегает Олив, понижая голос.

— Почему? — спрашиваю я, сосредоточив всё внимание на том, чтобы ноги не заплетались. — Твоя мать ведь тоже мертва из-за её отца.

— Я знаю это, Келлан, — огрызается она, бросая на меня сердитый взгляд.

Морщусь, мгновенно почувствовав себя подонком.

— Прости, — бормочу я.

Олив было девять лет, когда Локсмит убил её мать, Оливию Бендерман.

Конечно, она узнала обо мне, когда меньше двух лет спустя он убил мою мать, а я обвинил Лайонела в том, что он и есть Локсмит. Олив признавалась, что поначалу скептически относилась к моим словам, особенно когда после ареста Лайонела по городу прокатилась волна подражательных убийств.

Но когда мне исполнилось двенадцать и из-за успехов в плавании мной заинтересовалась пресса, её любопытство только усилилось. Наших матерей определённо убил один и тот же человек. Она, как и все остальные семьи жертв Локсмита, тоже жаждала справедливости. Ей нужно было самой убедиться, лгу ли я, обвиняя Лайонела в смерти её матери, или же по моей вине за решёткой оказался невиновный, как верил весь остальной мир.

И вот однажды она заявилась на мои соревнования по плаванию, дождалась окончания заплывов и перехватила меня у выхода из раздевалки.

Я перепугался до усрачки, и всё, что мне оставалось — это с широко раскрытыми глазами пялиться на пятнадцатилетнюю девчонку с золотисто-клубничными волосами. На её бледном, усыпанном веснушками лице васильковые глаза смотрели прямо сквозь меня, словно обладали рентгеновским зрением.

— Скажи мне правду. Лайонел Д’Амур действительно Локсмит? Тот самый, кто убил мою мать?

Она выглядела почти разгневанной, будто бросала мне вызов, выискивая малейшую ложь.

— Да.

Мой голос звучал тихо и испуганно, но это была правда. Потому что правда — это всё, что я мог ей дать.

Она молча сверлила меня взглядом несколько долгих, напряжённых мгновений. Затем словно поникла, и её лицо сделалось грустным.

— Я тебе верю.

Позже она призналась, что сама не понимала, что именно в моём ответе её убедило. Просто знала, что я не лгу. Знала так же чётко, как и цвет своих волос.

После того дня она заявила всему миру, что тоже считает Лайонела Д’Амура Локсмитом. Улик для предъявления ему обвинения в убийстве Оливии Бендерман до сих пор недостаточно, но Олив это никогда не мешало: она винит его во всём, невзирая на формальности.

Мы поддерживали связь все эти годы. Когда я решил последовать за Ревери в Колорадо, Олив только узнала о своей беременности от мужчины, который изнасиловал её на какой-то вечеринке.

Она была одинокой двадцатиоднолетней девчонкой без гроша в кармане, вкалывающей на дерьмовой работе в колл-центре. Олив до смерти боялась рождения ребёнка, но твёрдо решила его оставить. В Калифорнии у неё не осталось ничего, кроме травм, поэтому я убедил её переехать со мной в Колорадо ради шанса на новую жизнь. Рекламные контракты тогда сыпались на меня один за другим, так что у меня были средства, чтобы поселить её в скромном доме в Холлоу Каньон.

Когда всего через месяц после переезда Олив родила Джуни, то дала ей второе имя Келли — в мою честь — и попросила стать крёстным.

Я, мать твою, разрыдался.

Олив тяжело выдыхает, успокаиваясь и возвращая меня к реальности.

Затем произносит спокойным голосом:

— Вы изводите друг друга уже четыре года, и она каждый раз надирает тебе задницу. Ты такой пример хочешь подать Джуни?

Я протяжно и громко стону. У меня просто нет сил выслушивать очередную её лекцию.

Она фыркает:

— Ведёшь себя как ребёнок.

— Плевать. Она это заслужила.

Олив снова тихо вздыхает, на этот раз с глубокой печалью.

— Не знаю, Келлан, заслужила ли... — тихо говорит она.

Но я её не слышу.

Не совсем. В этот миг всё, о чём я способен думать — это как прикончить Ревери и поскорее уснуть.

Но сначала сон.

А месть подождёт.