— Кляну-с-сь, это дерьмо не по моей вине, — выдавливаю я, фокусируя затуманенный взгляд на тренере.

Он единственный человек на свете, который может не только орать мне прямо в лицо и не получить за это по грёбаной роже, но и заставить меня по-настоящему опустить голову от стыда.

Тренер всегда был высоким и крепким мужчиной: один из немногих, кто не уступает мне в росте. Сорок лет назад он взял олимпийское золото. Теперь его мышцы не такие жёсткие, и появился небольшой живот, но я знаю, что даже в своём преклонном возрасте он легко надерёт мне задницу.

Сейчас он смотрит мне прямо в глаза, наклонившись и уперев руки в колени. На голове у него кепка оливкового цвета с надписью «Master Baiter»17 — его талисман на удачу. Из-под густых седых бровей меня внимательно изучают пронзительные серые глаза. Как только он замечает мой расфокусированный взгляд, тут же тихо матерится себе под нос.

— Ты нормально выглядел, когда пришёл. Какого хрена стряслось? — спрашивает он, и его надломленный голос бьёт, словно хлыст.

— Хотел выпить тайленол18. Но кажется, перепутал и случайно хватанул мела-штонин19, — объясняю я.

У него всегда была бледная кожа с румяными щеками, но я не припомню, чтобы всё его лицо когда-либо так полыхало, словно внутри него бурлит лава, становясь ярко-красным, хотя, блядь, оно уже начинает багроветь.

— Ты — грёбаный идиот, Келлан Шарп. Ты хоть понимаешь, сколько людей пришло посмотреть, как ты соревнуешься? Здесь, мать твою, даже ESPN... И знаешь что? Из-за тебя у меня будет хренов инсульт, — кричит он, выпрямляясь и размахивая руками во время своей тирады. Ему лишь чудом удаётся не заорать на всю арену, но будь мы наедине, его бы даже, блядь, астронавты в космосе услышали.

Клянусь, что этот засранец меня любит, но манера общения у него всегда была прямолинейной и жёсткой.

Именно это и делает его одним из лучших тренеров по плаванию в стране, и неудивительно, что его выбрали главным тренером на следующую Олимпиаду. Он не церемонится и точно знает, как выматывать человека до предела, пока тот не начнёт соответствовать его стандартам.

Он упирает одну руку в бок, а другую прижимает ко рту, свирепо глядя на меня сверху вниз, отчего морщины вокруг его глаз и губ становятся ещё глубже.

— Скажи им, что у меня мигрень, — бормочу я. — Просто дикая. Аж в глазах всё плывёт и ни хрена не вижу. — Я машу рукой, чтобы подтвердить свои слова, но кисть просто болтается, будто кости внезапно превратились в желе.

— Господи Иисусе, убери свою чёртову руку и перестань вести себя как грёбаный недотёпа.

Роуг быстро опускает голову, издав тихий смешок, и его плечи начинают трястись, а я лишь хмурюсь.

— Как кто?

Тренер меня игнорирует:

— Завтра нас с тобой ждёт долгий чёртов разговор. Ты меня слышишь, парень?

Он тычет в мою сторону своим толстым пальцем, похожим на сосиску. И его я видел перед своим носом гораздо чаще, чем женские киски.

— Да, сэр, — мямлю я.

— Есть кому отвезти твою задницу домой?

— Олив и Джуни здесь, — бормочу.

Олив, ещё одна из моих самых близких друзей, и её четырёхлетняя дочка Джунипер.

— Роуг, сообщи им и уводи Дреда отсюда. И ради всего святого, сделай так, чтобы его состояние никто не заметил, — командует тренер. — Мне не нужно, чтобы на моего капитана устроили грёбаную облаву в разгар сезона. Мне и так теперь целый день придётся отбиваться от репортёров, которые залезут в мою задницу с вопросами о тебе, — жалуется он, пронзая нас обоих свирепым взглядом. И его палец снова перед моим носом. — И даже не думай, что тебе не придётся мочиться в баночку для теста.

Я слишком вымотан, чтобы сделать хоть что-то, кроме кивка.

Роуг уже поймал взгляд Олив и едва заметно кивнул в сторону дверей, пока тренер гневно шагал прочь. Затем лицо Роуга оказывается прямо перед моим, и он грубо похлопывает меня по щеке.

— Вставай, мудак. Схватись за живот и притворись, будто ты сейчас обосрёшься или типа того. Это лучше, чем выглядеть так, будто ты, блядь, обдолбанный в хлам, — бормочет он в конце.

Я не собираюсь этого делать, но всё же поднимаюсь на ноги и умудряюсь не закрыть глаза, пока иду прочь от бассейна. Краем уха слышу приглушённый шёпот за спиной: люди наверняка гадают, почему я ухожу.

Вскоре в дверях появляется Олив: она спешит ко мне, крепко сжимая руку дочери, а на её лице отражается крайнее беспокойство.

— Ты в порядке? — спрашивает она, останавливаясь передо мной. Олив крепко хватает меня за челюсть, сдавливая щёки, и дёргает голову то влево, то вправо.

— Наглотался целой горы грёбаного снотворного, — быстро поясняет Роуг, следя за тем, чтобы слышала только она. — Справишься? Или помочь дотащить его до машины?

— Справлюсь, — ворчит Олив, выпуская моё лицо с раздражённым вздохом. Она сверлит меня взглядом, и это, блядь, ощущается в разы хуже, чем когда на тебя пялятся сразу три пары глаз.