Он держит бутылку Gatorade, которую я ранее осушил, словно это улика с места убийства.

— Кто имел доступ к твоему Gatorade? Приводил какую-нибудь тёлку к себе в последнее время?

— Рев, — бормочу я.

Его молчание настолько оглушает, что ему удаётся привлечь моё внимание.

— На дне твоего Gatorade белый осадок, — говорит он серьёзным тоном. — Сколько ты сегодня выпил?

— Три.

Его рука грубо сжимает бутылку, пластик громко хрустит под его напором.

— Блядь, чувак. Блядь! — он сорвался на громкий шёпот. — Какого хера она была в твоей комнате?

Я вздыхаю и с глухим стуком откидываю голову на стену. Где-то под всей этой усталостью, придавившей мои кости, трепыхается злость. Её как раз хватает, чтобы удерживать глаза открытыми дольше десяти секунд за раз.

— У неё было переох... переох... лаждение, — стону я. — Не могли же мы её пр-росто убить, так что пришлось её отогреть.

Я приоткрываю глаза и вижу, как Роуг смотрит на меня с крайним недоверием.

— Ты её трахнул?

— Блядь, нет, — выплёвываю я. — Даже к сиськам не прикоснулся. Она свалила от меня прежде, чем я проснулся.

Роуг тяжело, разочарованно вздыхает и грубо проводит ладонью по своим коротко стриженным волосам.

— Она, блядь, накачала тебя наркотой. Я знал, что последний пранк уже перебор, чувак. Рев всегда бьёт в ответ — каждый грёбаный раз. Помнишь, когда она, блядь, добавила красной краски в наш чёртов гель для душа? Мы тогда, блядь, ходили с красной кожей несколько дней, бро. Или случай до этого, когда она налила тебе сахарную воду в бензобак? Тебе пришлось покупать новую тачку.

Я согласно киваю, и меня начинает раздражать напоминание лишь о тех немногих способах, которыми Ревери мстила нам на протяжении последних нескольких лет.

— Чувак. Разве пломбы на бутылках не были сорваны? Как ты этого не заметил?

Я хмурюсь. Кажется, я помню, как слышал хруст пластикового кольца, но, может, и нет. Блядь, я не знаю.

Я совершил ошибку, открыв утром тот снимок и поддавшись минутной слабости, которая до сих пор не отпускает. Это отвлекало меня весь грёбаный день, на обеих парах и вплоть до этой самой сраной секунды.

Я сказал, что удалю фото, но не сделал этого.

Каждый раз, когда я его открывал, то просто пялился, зависнув пальцем над значком «корзины», но так и не смог заставить себя нажать.

В итоге, когда я зашёл открыть его в миллионный раз, чтобы всё-таки удалить, оно уже стояло у меня на заставке.

Когда, блядь, я успел это сделать, даже не знаю, но менять тоже не стал.

Бесконечная война с самим собой совершенно меня отвлекла. Я едва помню, как выпил первый Gatorade, не говоря уже о двух следующих.

Сжимаю кулаки, но тут же разжимаю: слишком слаб, чтобы их удерживать. Я сам виноват, что притащил её в свою комнату. Ни на секунду не допускал мысли, что проснусь, когда её уже не будет.

Бляяяяяяяяядь.

Я с восьми лет не спал нормально. Думал, что буду спать ещё хуже, когда под боком пригрелась змея. Был уверен, что приеду на эти соревнования уставшим в хлам, но зато её смерть будет не на моих руках.

Миссия, блядь, выполнена, но только потому, что эта грёбаная сука подсыпала мне наркотики.

Скандалы со спортсменами и запрещёнными веществами всегда громко раздувались СМИ, и если судьи решат, что я под кайфом на национальном телевидении, то об Олимпиаде можно забыть. Они относятся к этому дерьму серьёзно. И плевать, что тесты ничего не покажут, или что я попытаюсь оправдаться, мол, из-за стресса и давления по глупости перепутал снотворное с обычным обезболивающим. Если я попробую выступить и опозорюсь, то мало того, что не пройду отбор, так ещё и репутация будет уничтожена, а это дерьмо навсегда оставит пятно на моей карьере.

Тьма тонкой струйкой разливается внутри, обволакивая каждый сантиметр моего тела, пока я не пропитался ею насквозь.

Уголок моего рта лениво приподнимается, и смешок сотрясает плечи.

— Я, блядь, её прикон-н-нчу, — бормочу и снова мрачно усмехаюсь.

Роуг грубо хлопает меня по плечу.

— Никакого криминала, дружище. Но уж заставить её страдать мы точно сможем.

— Позови трен-н-ера. Скажи ему, что прои-с-сходит, — говорю я. Чем сильнее пытаюсь не мямлить, тем хуже это звучит, но он достаточно хорошо меня понимает, чтобы кивнуть и направиться прямиком к тренеру.

Он мне надерёт грёбаную задницу и устроит такую изнурительную тренировку, что я точно буду блевать в углу, но я то и дело отключаюсь. А если попробую поплыть прямо сейчас, то просто сдохну.

— Келлан.

Я вздрагиваю от грубого голоса, выплюнувшего моё имя, словно тысячи никчёмных отцов разом осознали, что их сыновья никогда не оправдают возложенных на них ожиданий.

В кровь мгновенно впрыскивается адреналин: этого достаточно, чтобы не только открыть глаза, но и не давать им закрыться.

По крайней мере, мне кажется, что они открыты.