Моя рука совершает вращательное движение, и зрение по краям затуманивается, но образ Рев остаётся идеально чётким. Я не вижу ничего, кроме этого фото, и не могу думать ни о чём, кроме неё, зажатой в ловушке моих объятий, беспомощной и рыдающей. Чувствую солёный вкус её слезы на своём языке, ощущаю содрогающееся тело и даже слышу её дрожащий голос, когда она умоляла меня остановиться. Вот только она дрожала не от моих прикосновений, а от чёрного пигмента, пятнающего её кожу.

Позволила бы она мне скользнуть рукой между своих бледных бёдер? Дала бы она почувствовать, какой стала влажной и как сгорает от желания ко мне несмотря на холод, разъедающий её изнутри? Умоляла бы она меня о большем вместо того, чтобы просить остановиться? Как бы тогда звучал её голос?

Внизу живота всё скручивается, когда я представляю иную мольбу, ту, которую мне ещё не довелось услышать. Эйфория нарастает слишком быстро, и я с огромным усилием заставляю себя убрать руку. Мой член сейчас твёрже, чем когда-либо в жизни.

— Будь ты проклята, Рев... — рычу я сквозь зубы. Мои бёдра непроизвольно дёргаются в поисках удовольствия, в котором я сам себе отказываю.

Каждая мышца в теле напряжена и вот-вот взорвётся. Вены, проступающие на шее и руках, натянуты не меньше: они растягивают кожу так, словно монстр, запертый внутри, рвётся на волю. Он побеждает, и я, блядь, бессилен его остановить.

Стиснув зубы, я сдаюсь и снова сжимаю свой член, грубо и резко двигая рукой; моя хватка становится карающей. Но боль уже невозможно отличить от наслаждения, она лишь подстёгивает меня, заставляя нестись к самому краю безумия.

Я окончательно теряю контроль. Впиваюсь взглядом в телефон и снова прокручиваю в голове тот короткий судорожный вздох, который она издала, когда кончик моего языка коснулся нежной кожи её щеки. Мой мозг усиливает его, искажает, превращает в мягкий стон, в тихий всхлип, в сдавленный крик. Звуки, которых она никогда для меня не издавала, но сейчас они так же реальны, как поглощающее меня наслаждение. Звуки, ради которых в эту секунду я бы отдал всё на свете, чтобы, блядь, услышать их наяву.

Боже, на что бы я только ни пошёл, чтобы вырвать их из неё. Мне было бы плевать, через наслаждение или через боль. Я бы дал ей и то, и другое, пока она не почувствовала бы то же самое, что и я — опасный коктейль из пламени и льда, закручивающийся в идеальный шторм.

Келлан.

Я резко мотаю головой, пытаясь изгнать этот эротичный шёпот, стонущий моё имя, на которое у неё нет, блядь, никакого права. Но оно лишь эхом отдаётся, становясь всё громче, требуя разрядки так же яростно, как и моя рука.

Келлан!

Я зажмуриваюсь от эйфории, которая стремительно пронзает моё тело, заставляя его извиваться и содрогаться в конвульсиях. Сквозь пелену удовольствия я чувствую, что сперма выстреливает из члена, падая на живот и грудь горячими лентами. Но наслаждение, накрывающее меня и разрушающее всё внутри, — это достаточно мощная сила, чтобы держать меня в плену.

Я ничего не чувствую, не слышу и не вижу, кроме призрака женщины, которую оказался бессилен изгнать.

Удовольствие ещё слишком долго не выпускает меня из своих когтей. К тому времени, как они наконец разжимаются, голова идёт кругом, и я, блядь, не могу дышать. Отголоски разрядки всё ещё сотрясают обмякшие мышцы, то скручивая их, то отпуская. Лёгкие сдавливает, я растекаюсь по кровати; мои кости, мышцы и органы плавятся, пока я не превращаюсь в жижу, впитывающуюся в хлопковые простыни.

Голова лениво заваливается набок, и я натыкаюсь взглядом на телефон, небрежно брошенный на постели; экран наполовину погас, но снимок всё ещё видно.

На пике наслаждения мы становимся самыми порочными, особенно в одиночестве. Это возбуждение, этот драйв — наркотик, толкающий нас в бездну безумия. Но стоит оргазму отступить, как сразу накрывает реальность: ты осознаёшь, что только что смотрел грёбаное порно или кончил на какое-то дерьмо, которое в ясном уме никогда бы тебя не возбудило. То, что мгновение назад было самой сексуальной фантазией, теперь вызывает лишь полное безразличие, а то и отвращение.

Это та самая реакция, которую я предчувствовал в ту же секунду, как посмотрел на фото, и она врезается в меня на полном ходу.

В животе всё сворачивается от отвращения, но не к самому снимку. Я презираю себя за то, что мне не противно. Во мне нет ни единой чёртовой капли раскаяния, ни грамма брезгливости к тому, что на фото, и если я буду пялиться достаточно долго, то в итоге моя рука снова сожмёт член.

Это кажется предательством по отношению к матери и тем женщинам, которых безжалостно убил её отец. И именно от этого... именно от этого по горлу стекает стыд, очерняя всё внутри, будто я наглотался отработанного машинного масла.

Звенит будильник, вырывая меня из мрачных мыслей.

Рыча, я с силой давлю большим пальцем на кнопку отключения и встаю, чтобы смыть с себя улики. Настроение падает в бездну, теряясь где-то среди девяти кругов ада.

Я удалю это грёбаное фото и сотру этот момент из памяти.

Потому что последнее, что я сделаю в этой жизни, — это предам свою мать ради той, в ком течёт кровь её проклятого убийцы.

Я торчу здесь уже несколько часов. Журналист за журналистом лезут мне прямо в лицо, пока остальные команды тренируются, и я, блядь, чертовски устал. Больше, чем просто, на хрен, вымотался.