— Нет, — шепчу я и хмурюсь, опуская взгляд на стол. — Но я пытаюсь, наверное? Он больше... он больше так со мной не поступает. Чему я, очевидно, рада. Дред всё ещё придурок, конечно, но... — я пожимаю плечами, быстро взглянув на неё, — но не так, чтобы это ранило мои чувства. Он просто очень властный и напористый, но он говорит, что любит меня. — Я снова качаю головой, злясь из-за того, что не могу нормально выразить свои мысли. — Не знаю. Некоторые вещи просто тяжело простить.

Октавия молчит несколько секунд, и этой паузы хватает, чтобы заставить меня поднять на неё взгляд. Она смотрит куда-то вдаль, но то, что она видит, происходит лишь в её мыслях. Грусть опускает уголки её губ и залегает складкой между бровей.

— Понимаю, — тихо говорит она.

Грудь сдавливает от чувства вины.

— Прости, что из-за меня вы с Севереном расстались, — говорю я, заставляя её снова переключить внимание на меня. — Если это хоть что-то значит... то он безумно в тебя влюблён. И сейчас он буквально планирует постареть и сдохнуть в одиночестве без тебя. Я не знаю, дело только в буллинге или есть какая-то другая причина, но если кто-то из этой троицы и заслуживает второй шанс, то это точно он.

На её губах появляется слабая улыбка. Октавия опускает взгляд на свои пальцы, которые нервно перебирает. Но эта улыбка кажется грустной, почти меланхоличной.

— Сомневаюсь, что Северен хоть слово об этом говорил, но у меня есть брат-близнец, Орион. Вот только росли мы совершенно по-разному. В детстве у меня было много друзей. И пусть я не тусовалась с популярными девчонками, меня все любили и проблем никогда не возникало. А вот Ориона жёстко буллили. — Улыбка мгновенно исчезает с её лица. Кажется, Октавия снова погружается в свои мысли. Она несколько раз моргает, силой вырывая себя из воспоминаний, и встречается со мной взглядом. Когда она снова говорит, её голос звучит гораздо более хрипло: — Из-за этого он покончил с собой, когда нам было по пятнадцать.

У меня замирает сердце, а лицо искажается от сочувствия.

— Можешь больше ничего не объяснять, — искренне говорю я ей. — Северен участвовал именно в том, что забрало жизнь твоего брата. У тебя есть все причины больше никогда в жизни с ним не связываться.

Октавия отрешённо кивает, уставившись в пространство, но этот жест выходит смазанным, скорее неосознанным.

— Я безумно его люблю, — тихо признаётся она. Затем её голубые глаза резко распахиваются, и в их глубине вспыхивает упрямая решимость: — Но быть с ним — значит предать Ориона. Как я могу быть с кем-то, кто точно такой же, как те люди, что довели моего брата до самоубийства? Как я могу быть с тем, кто вообще на такое способен? Он объяснил, почему так поступал, и я понимаю его мотивы. Понимаю, что в них не было какого-то первородного зла. Я даже понимаю, что люди, совершающие плохие поступки, способны измениться. Я всё это понимаю.

Она хмурится, и решимость перерастает в чистую злобу.

— Но потом я вспоминаю тех, кто издевался над Орионом. Вспоминаю, что какая-то тварь где-то там, возможно, думает о них точно так же, и от этого меня, блядь, просто разрывает от ярости. Меня так злит сама грёбаная мысль, что кто-то вообще может им сопереживать! Что кто-то может назвать то, что они сделали с Орионом, простой ошибкой. Глупостью, которую они совершили по малолетству. Что теперь они другие. Что они, видите ли, изменились. И тогда мне становится абсолютно плевать, что заставило их стать такими и кем они стали сейчас. Потому что у них хотя бы был шанс кем-то стать. А разложившуюся плоть моего мёртвого брата прямо сейчас жрут долбаные черви.

Я морщусь и киваю.

Конечно, я знаю, что Октавия изливает злость не на меня, и… я, блядь, прекрасно её понимаю. В каком-то смысле я сама оказалась в таком же положении с Дредом. Влюбилась в него, из-за чего начала сопереживать собственному мучителю, одновременно пытаясь напоминать себе, что он меняется, и простить его. И это чертовски тяжело.

Если честно, полно дней, когда я вообще не уверена, что способна на это.

— Понимаю, — тихо шепчу я.

Её яростный взгляд держится ещё мгновение, после чего она, расслабившись, опускает плечи и глубоко вздыхает.

— Как ты вообще справляешься? — спрашивает она. В её взгляде смешались любопытство и недоверие, словно она даже представить не может, как такое вообще возможно.

Я с трудом сглатываю ком в горле, и теперь наступает моя очередь опустить взгляд на свои нервно перебирающие пальцы. Лицо кривится от горькой гримасы.

— Иногда я и не справляюсь, — медленно произношу. — Иногда я всё ещё ненавижу его за всё, что он со мной сделал. Мне хочется наброситься на него, причинить ему боль, заставить его почувствовать то же самое, что я годами терпела от его рук. Но потом я смотрю на него и вижу, что ему и так паршиво. И я понимаю, что его страдания не приносят мне облегчения и никак не помогают. Потому что я каким-то образом умудрилась влюбиться в этого мудака, и наказывать его — всё равно что наказывать саму себя.