Я закатываю глаза. Со вчерашнего дня он повторяет это, наверное, уже раз двадцать седьмой. Я уже на полном серьёзе готова призвать самого Сатану, чтобы тот приструнил своего прихвостня и велел Дреду отстать от меня к чертям собачьим.

У меня. Всё. Просто. Охренеть. Как. Болит.

— Мы уже столько раз и во всех возможных вариациях это обсуждали, что я могла бы написать об этом пьесу, — ворчу я. — Ведь я же сказала, что не могу. На этой неделе промежуточные экзамены. И нет, ты не можешь пойти и разыскать моих профессоров, чтобы потребовать от них досрочной сдачи только потому, что тебе хочется моего присутствия. Скорее всего, они бы тебе этого даже не позволили, если бы ты так сделал.

— Дело не только в том, что мне этого хочется, Ревери. За тобой по пятам ходит то ли один серийный убийца, то ли целых пять — смотря сколько, блядь, народу Лайонел умудрился привлечь себе в помощь. Я уже в двух секундах от того, чтобы потребовать от Барри спрятать тебя в грёбаную программу защиты свидетелей.

Я запрокидываю голову назад и громко стону.

— Только если они спрячут меня и от тебя тоже.

В ту же секунду, как я опускаю подбородок, моё сердце уходит в пятки, и я мгновенно осознаю свою роковую ошибку. Дред пристально смотрит на меня, приподняв брови, пока на его сжатой челюсти пульсирует мускул.

— Скажи это ещё раз, — бросает он вызов, и его голос становится ниже. Все волоски на моём теле тут же встают дыбом.

Ага, конечно, я не буду этого делать.

Я выдавливаю из себя неловкий смешок:

— Да ладно тебе, я же пошутила.

Он не смеётся. Я поджимаю губы и перевожу взгляд в сторону, чтобы полюбоваться окном. Солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, выглядит супер красиво. От него на поверхности рабочего стола неподалёку даже переливаются всякие искорки и прочая хрень.

Абсолютно потрясающе.

— Рев.

— М-м? — я снова перевожу взгляд на него со сдержанной улыбкой, изо всех сил стараясь выглядеть невинно.

Мои ладони потеют.

Он разводит руками и указывает на пол между нами.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но между нами всего каких-то полтора метра, и я не вижу ни единого препятствия, которое помешало бы мне перекинуть тебя через колено и отшлепать твою задницу так, чтобы она горела.

Я морщусь, затем прокашливаюсь и нервно отвечаю:

— Кажется, э-э... ты не ошибаешься.

Напряжённое молчание длится ещё несколько секунд, и как раз в тот момент, когда я уже готова швырнуть в него чем-нибудь и сбежать, он качает головой и усмехается:

— Тебе, блядь, очень повезло, что теперь я с тобой считаюсь.

Я расслабляю плечи и облегченно вздыхаю.

— Отлично, потому что я почти уверена, что у моей вагины уже есть собственное сердцебиение.

Он усмехается.

— Ты вышла из ванной едва передвигая ноги, и это единственная причина, почему ты всё ещё можешь сидеть.

Изогнув бровь, я смотрю на него как на сумасшедшего.

— Да я и сейчас-то с трудом это делаю.

Я недовольно щурюсь. Этот придурок выглядит слишком уж довольным таким ответом, и я решаю, что снова его ненавижу.

Его губы дёргаются, когда он приближается, сокращая расстояние между нами, а затем садится на корточки, прижимаясь грудью к моим коленям. Его огромные ладони сжимают мои икры, и я едва сдерживаю дрожь от прикосновения его кожи к моей.

На мне только трусики и одна из его футболок, в которой я буквально тону — она доходит мне до середины бедра. Дред чуть не сорвал её с меня к чёртовой матери, когда впервые увидел, но сдержался, едва заметил гримасу боли на моём лице при каждом шаге.

Он всматривается в мои глаза, и сердце замирает от одного вида тёмно-синих ободков по краям его радужек. Дред слегка хмурится, а уголки его губ опускаются. Его беспокойство настолько осязаемо, что я просто таю.

Подношу ладонь к его лицу и касаюсь большим пальцем щеки, прямо там, где прячется ямочка. Он льнёт к руке, и его ресницы подрагивают, словно даже самое простое моё прикосновение приносит ему оргазм.

Я не привыкла к… такому.

Сексуальную сторону я ещё хоть как-то приняла. Это проще оправдать, списывая всё на банальный животный инстинкт между двумя людьми с реально охрененной химией. Но эта нежность? Чувства? Любовь?

Вот здесь мне уже тяжело. Так странно касаться его вот так, видеть, как он смотрит на меня — с такой заботой и теплом.

Раньше, стоило ему посмотреть в мою сторону, всё внутри словно леденело. Но теперь я понимаю, почему Дред похож на солнце: мне становится холодно, только когда он отворачивается.

И всё же часть меня до сих пор обижается, и именно поэтому я не нахожу в себе сил сказать, что чувствую. Он ничего не говорил об этом после той поездки в коттедж, но у меня такое ощущение, что его это задевает лишь потому, что он знает о моей любви, которую я просто отказываюсь озвучить.

Но как я могу сказать, что люблю его, если какая-то часть меня всё ещё его ненавидит? Или, может, я просто ненавижу то, что он со мной сделал, и то, что вопреки всему я не способна на ненависть?