— Если ты докажешь мою правоту, то я не только выполню своё обещание, но и полностью исчезну из твоей жизни, и ты никогда больше меня не увидишь. — Она чуть наклоняет голову. — Возможно, ты именно этого и хочешь, но это единственное, что я отдам тебе с огромной радостью.

Я прикусываю щёку изнутри, не давая улыбке коснуться губ. У меня нет ни малейшего намерения давать ей повод от меня уйти, но так мило, что она вообще рассчитывает сделать хотя бы один долбаный шаг.

Если она и побежит, то только потому что хочет, чтобы я её поймал.

— Справедливо, — небрежно отвечаю, предпочтя пока молчать, дабы не спровоцировать новую ссору, из-за которой мне придётся ловить её по всему саду.

— А как же всё то, что я тебе рассказала? — спрашивает она, и в её голосе звучит нерешительность. — Насчёт Джорджии.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь облечь свои чувства в слова. Ещё одна вещь, которую я никогда не думал, что буду делать.

— Порой я в ярости, но не потому, что ты молчала. А потому, что он заставил тебя это сделать, — тихо отвечаю. — А потом я прихожу в бешенство, потому что независимо от того, молчала ты или нет, то, через что Лайонел заставил тебя пройти… — я пытаюсь подобрать слова, чтобы передать, какое, блядь, дикое желание убивать меня переполняет. Достаточно просто представить шестилетнюю Ревери, напуганную до полусмерти, которая смотрит на одно из самых жутких зрелищ, какое только может увидеть человек, не говоря уже о проклятом ребёнке…

— Чёрт, Ревери, ты даже не представляешь, как я, блядь хочу прикончить его за то, что он с тобой сделал.

В глазах темнеет от ярости, и я неосознанно сжимаю её пальцы, едва не ломая тонкие кости в порыве этого безумия. Стоит ей вскрикнуть от боли, как я мгновенно отдёргиваю руку и отступаю, увеличивая расстояние между нами.

Стискиваю зубы, а кулаки сами сжимаются от бешеного желания вцепиться в глотку Лайонела и душить, пока хватит сил. Я жажду увидеть, как его полные паники глаза полезут из орбит и как их покидает жизнь.

Но даже этого мало, чтобы утолить мою жажду крови. Я хочу, чтобы он, блядь, тоже страдал. Агония, которую я могу обрушить на него, безгранична — возможности бесконечны. Я представлял сотни разных сценариев, всеми способами придумывая, как заставить этого ублюдка вопить от боли.

— Всё нормально, — пытается успокоить она, отчего багровый цвет перед моими глазами становится только ярче.

— Ненормально! — рявкаю я, резко поворачиваясь к ней.

Прежде, чем я успеваю себя остановить, ноги сами несут меня к ней. Обхватываю ладонями милое лицо, заставляя посмотреть на меня снизу вверх. Я слишком ослеплён яростью, чтобы заметить, какой измученной она выглядит, но чувствую это. Чувствую её боль так же сильно, как собственную.

— То, через что тебе пришлось пройти из-за него — точнее, из-за них обоих, — это, блядь, ненормально, Ревери. Именно поэтому у меня не получается тебя ненавидеть. Потому что, хоть меня и убивает изнутри мысль, что всё могло быть иначе, но твоё молчание спасло жизнь твоей матери. А моё молчание убило мою.

Она качает головой, яростно возражая:

— Ты был ребёнком, Дред. Ты не мог знать, что видишь её в последний раз.

— И ты была ребёнком, Рев, — парирую я.

— Но я была трусихой, — шепчет она, и её голос срывается, а на глаза наворачиваются слёзы. — Я могла бы спасти мать, которая до безумия любила своего ребёнка. Вместо этого спасла ту, которая жалела, что у неё не вышло своего ребёнка убить.

Она крепко зажмуривает глаза, но одинокая слеза всё же стекает и оставляет след на покрасневшей щеке. Я мгновенно стираю её большим пальцем. Грудь снова пронзает боль, хотя на этот раз по совершенно иной причине.

Раньше мне нравилось видеть её боль. Она укоренилась в ней настолько, что стала частью костей. Это грёбаная раковая опухоль, которая медленно её убивает, отравляет кровь и лишает органы кислорода, пока они не задохнутся.

Теперь всё, чего я, блядь, хочу, — это забрать её боль, отдать всего себя и впитывать её мучения, пока в моих собственных костях не останется ничего, кроме пустоты.

Я прижимаюсь своим лбом к её лбу, чувствуя, как мои губы обжигает её резкое прерывистое дыхание.

— Ты спасла меня, — шепчу я, чувствуя, как от этих слов сжимается горло. — Ты дала мне повод жить и дышать, когда я хотел только одного — шагнуть вслед за ней в темноту. Мучения душат меня, но ты — мой кислород. Именно ты заставляешь меня жить, дорогая.

Рев замирает и качает головой, предчувствуя то, что должно произойти, но она способна остановить это не больше, чем я.

Провожу большим пальцем по её пухлой нижней губе, то и дело переводя взгляд с её рта на расплавленное золото её глаз. В их глубине мечется паника, но за ней кроется отчаянная, дикая нужда — такая же сильная, как и моё собственное желание.

— Я люблю тебя, Ревери. Сопротивляться тебе — всё равно что плыть против течения. Чем отчаяннее я борюсь, тем глубже меня затягивает.

Её лицо искажается от подступивших слёз.