— Бабушка почти всю жизнь сильно болела. Сколько себя помню, она то и дело боролась с раком яичников, так что всё детство провела дома под присмотром сиделки. Два года назад её не стало, и, честно говоря, я почувствовал облегчение. Видя, как сильно она мучилась, я понимал, что она просто устала. — Ещё один тяжёлый выдох. — А насчёт отца… я мало что помню. Не могу сказать, какой у него был голос или какого цвета глаза. Но я точно помню, что он постоянно играл со мной в мяч, и что они с мамой безумно любили друг друга. Он погиб в аварии, когда мне было пять. Была жуткая метель, и он поехал на работу, хоть мама и умоляла его остаться дома. Машину занесло на льду, она слетела с обрыва и врезалась в деревья. И даже если он пережил сам удар, ветки проткнули ему грудь и горло.

Рев вздрагивает, вероятно, представив всю жестокость его гибели.

— Господи, мне так жаль, — тихо говорит она.

Я киваю в ответ.

— Мне жаль только, что смерть мамы поглотила меня настолько, что я совсем забыл погоревать по отцу. Его гибель стала для меня страшным ударом, и тогда казалось, будто мама предаёт эту память, уходя на то свидание.

— Ты до сих пор так думаешь? — тихо спрашивает она.

— Нет, — отрицательно качаю головой. — Теперь я понимаю, что его смерть сломала и её тоже. То свидание с Лайонелом было просто попыткой жить дальше. Но даже если бы он не оказался серийным убийцей, то не думаю, что у них бы что-то вышло. — Мой взгляд скользит по её прекрасным чертам лица, когда я добавляю: — Мама искала ту самую любовь, которая была у неё с отцом. Но такое находишь лишь однажды.

Рев встречается со мной взглядом, и я понимаю, что она чувствует то же самое. Ту самую, заставляющую замереть сердце, захватывающую дух любовь с привкусом электричества, которую ни один из нас больше ни в ком не найдёт.

Она прочищает горло и отводит взгляд, а её щёки вспыхивают густым румянцем.

— Не понимаю, почему ты так на меня смотришь. Мы всё ещё в ссоре, — говорит Рев, хотя её дыхание участилось, и она то и дело косится на меня.

Уголок моего рта непроизвольно дёргается.

— Даже если бы и не были, то уверен, что уже через час кто-нибудь из нас нашёл бы повод это изменить.

Она молчит, позволяя своему взгляду вскрыть меня, бережно снимая кожу и заглядывая в самую глубь — туда, где скрываются ответы на вопросы, которые она никогда не задаст вслух. Если ради правды ей нужно меня разорвать, я с радостью заточу её ногти.

— Чёрная коробка, — начинает она, не сводя с меня настороженного взгляда. — Откуда мне знать, что это подстроил не ты? Как мне вообще тебе верить? Ты из кожи вон лез, чтобы доказать, как сильно меня ненавидишь и как хочешь, чтобы я страдала. Внезапная доброта, попытки втереться в доверие, чтобы я ослабила защиту, а потом — новое унижение… это причинило бы мне больше боли, чем то, что ты творил до сих пор, и, думаю, ты и сам это знаешь. Предательство бьёт в самое сердце, но ведь ты не сможешь предать, пока я тебе не доверяю. — Она указывает на «разбитое сердце», и это, блядь, настолько иронично, что само название цветка в точности описывает то, что я сейчас чувствую. — Насколько я знаю, это может быть самое обычное растение. И всё это может оказаться неправдой.

Мой взгляд снова падает на рассыпанные по земле сухие цветы, пока я ищу нужные слова. Вот только чем дольше пытаюсь, тем более ничтожными они кажутся.

Вспоминаю всё, через что ей пришлось пройти из-за меня: каждое жестокое слово, каждую беспощадную угрозу. И прихожу к одному-единственному выводу.

Я хотел стать её погибелью, но вместо этого погубил самого себя.

Потому что теперь я люблю её, но ни хрена не сделал, чтобы заслужить её любовь в ответ.

— А что, если нет? — спрашиваю я наконец. — Что, если я говорю тебе правду насчёт коробки, и всё это реально? Что, если привезти тебя сюда и показать, как меня уничтожить, — это единственный известный мне способ вернуть тебе силу? — Я смотрю на неё, следя за тем, чтобы она видела всю тяжесть моего взгляда. — Хочешь вырвать эти цветы из земли, чтобы проверить? Хочешь увидеть, как я сломаюсь первым? Потому что, если тебе это нужно, ты, блядь, обязана будешь собрать меня обратно, когда закончишь, дорогая. Ведь только ты знаешь устройство моей души.

Приоткрыв губы, она всматривается в каждую чёрточку моего лица. Спустя мгновение она хмурит брови. Я не уверен, что именно она там нашла, но, похоже, это совсем не то, что она ожидала увидеть.

Рев переводит взгляд на «разбитое сердце», разглядывая его увядшие лепестки, а затем смотрит выше — на фотографию улыбающейся мамы.

Моё сердце бешено колотится, а мышцы каменеют от напряжения — я каждую секунду жду, что она наклонится и начнёт вырывать растение из земли, тянуть за стебли до тех пор, пока корни не разорвутся, и оно не станет таким же безжизненным, как и женщина внутри него.

Но тишина тянется секунда за секундой, а затем Ревери тихо произносит:

— Мне не нужно тебя проверять, Дред. Мне нужно просто подождать. Но это не значит, что всё это время я обязана подпускать тебя к себе.

Я крепко сжимаю губы. Не удивлён, что она меня пощадила. Даже когда я давал ей тысячу причин для ненависти, она никогда не умела быть неоправданно жестокой.