— Я следил за тобой, ещё когда мы были подростками, — признаюсь. Боковым зрением вижу, как она шокированно поднимает голову в мою сторону, но не чувствую никакой вины. Преследование — самое безобидное из моих преступлений. — Когда я не выслеживал тебя в соцсетях, словно одержимый, то сбегал из дома, садился на автобус и находил тебя, где бы ты ни была. Чаще всего ты сидела дома, но я знал твоих друзей, знал, с кем ты ближе всего общаешься. — Я перевожу на неё взгляд, и мои губы кривятся в бесстыдной усмешке. — Даже знал, где они живут на случай, если ты оставалась у них ночевать. Я хотел видеть тебя счастливой, чтобы у меня было ещё больше причин тебя ненавидеть.

После недолгого молчания она тихо спрашивает:

— И ты получил то, что хотел?

Я какое-то время размышляю над этим, прежде чем признаться:

— Нет, но это я понимаю только сейчас. Твои друзья были поверхностными и не понимали горя и травм так, как понимала их ты. Когда они думали, что ты не смотришь, то косились на тебя так, будто понятия не имели, как себя с тобой вести. Думаю, ты и сама замечала эти взгляды. Поэтому ты больше с ними не общаешься?

Она наклоняет голову набок:

— С чего ты взял, что не общаюсь?

Я приподнимаю бровь, сдерживая улыбку. Она и представить себе не может, насколько хорошо я её знаю, как долго и пристально её изучал.

— Потому что я знаю, как выглядит одиночество.

Она отворачивается, сжав губы в тонкую линию, и этим невольно подтверждает мою правоту.

— Ещё я знаю, что если ты любишь, то отдаёшься этому без остатка, — продолжаю я, вновь отводя от неё взгляд. — Сейбл тому пример. И я не думаю, что к тем девчонкам ты когда-либо испытывала что-то подобное. Они были просто удобным способом отвлечься от того кошмара, в который превратилась твоя жизнь. Готов поспорить, стоило тебе переехать в Колорадо, а им разъехаться по своим колледжам, как вы начали слать в общий чат дежурные сообщения в духе «скучаю по вам». Переписка становилась всё реже и реже, пока в один прекрасный день вы просто не замолчали совсем. И я даже уверен, что этот чат до сих пор есть у тебя в телефоне, спустя столько лет. Просто как напоминание о том, какой ненужной ты себя чувствуешь.

— Господи, — бормочет она себе под нос. — Ты что, всё своё свободное время тратил на мой психоанализ?

Резкий порыв холодного ветра бьёт в лицо, взъерошив наши волосы, от чего у меня по спине пробегают мурашки. Но уходить внутрь я пока не намерен.

Я тихо усмехаюсь.

— Мне потребовалось много времени, чтобы понять тебя, Рев. Именно из-за этого я так долго тебя ненавидел. Я не мог осознать твою боль, поэтому закрывал на неё глаза. Хотя, если честно, я просто не хотел ничего понимать. Ведь это заставило бы меня проявить сострадание, а я и близко не собирался этого делать. Я внушил себе, что ты счастлива, ведь ты просто не могла страдать сильнее меня. И этого вполне хватало, чтобы продолжать тебя ненавидеть.

Её взгляд возвращается ко мне, но я упорно смотрю вниз. Вот за это мне по-настоящему стыдно. Но дело даже не в этом чувстве. Пожалуй, я ещё и немного боюсь поднять глаза и прочесть на её лице то, чего лучше бы никогда не видел.

Какое-то время она молчит, переваривая чёрт знает что. Возможно, я мог бы угадать её мысли, но сейчас мне этого не хочется. Всё равно это ничего не изменит для нас обоих. Может, я лишь напугал её ещё сильнее, но если она до сих пор не поняла, что я пойду за ней хоть на край света, то я с удовольствием научу её этому, постепенно, шаг за шагом.

— Хочешь знать правду? — спрашивает она.

Нет.

Я киваю.

Но, пожалуйста, не делай мне больно.

— Я ничего не чувствовала, — говорит она бесстрастным голосом. — У мамы бывали затяжные, тяжелейшие приступы депрессии. Каждый день, приходя домой, я заставала её в папином кресле-качалке. Чаще всего она впадала в ступор и отказывалась от еды. Бывало, она ходила под себя, и мне приходилось силой стаскивать её, чтобы там всё отмыть. К счастью, кресло было кожаным, но, вообще-то, это было невыносимо. В другие дни она позволяла кормить себя с ложечки и водить в туалет. Иногда она часами смотрела на фотографии Лайонела и выла во всё горло точно так же, как когда не стало моего брата. А в остальные дни она была охрененно зла на меня.

Я хмурюсь.

— Из-за брата?

— Да, но ещё и потому, что это я нарисовала те ангельские крылья, что набиты у Лайонела за ухом. Если бы не этот рисунок, ты бы никогда его не заметил и не убедил присяжных упрятать его за решётку. По моей вине у неё не осталось никого, кроме меня. А я была последним человеком, которого она хотела видеть рядом.